Молодость тем временем брала своё. Быстро пошёл Петруня на поправку. То ли отвары знахаркины помогли, то ли материны заботы, то ли жаркие молитвы Агафьины, но заживали раны на теле сотника, стойно на собаке.
Седьмица ещё минула, и единожды под вечер снова явился к Петруне князь. Сидел на скамье, неторопливо потягивал из чары услужливо поданный Агафьей медовый квасок, смотрел, как занимаются огнём поленья в маленькой печурке.
Разговор с Петруней начал так же неспешно, будто со тщанием взвешивал, прежде чем промолвить, каждое слово.
– Вижу, здоровье твоё налаживается. Ежели на коня, то взлезть сможешь ли?
– Хоть тотчас, светлый княже! – бодро воскликнул Петруня. – Токмо повели – стрелой помчу, куда укажешь! По правде говоря, надоело мне в каморе ентой отлёживаться. Не по душе валяться тут.
– Не беспокоят раны-то?
– Да нет. Не болят уже нисколь.
Ярослав одобрительно закивал головой.
– Вот что, Петруня, – приступил он наконец к серьёзной толковне. – Сам, верно, знаешь: много преданных мне людей пало под мечами слуг боярских в час смуты. Многие воины добрые полегли, хоромы защищая. Ныне следят за каждым шагом моим боярские людишки-соглядатаи. В общем, положиться мне сейчас особенно не на кого. Ты один тут остался. Потому… Порученье одно важное хочу тебе доверить. Если не страдаешь более от ран своих, то послужи мне верой и правдой. Помню, как Настя покойная тебя хвалила.
– Сей же часец скакать готов, куда велишь! – вскочил на ноги обрадованный Петруня.
– Дело это, друже, не только быстроты, но и смекалки от тебя потребует. Ты вот лучше не горячись, а сядь-ка давай и выслушай, что скажу. – Осмомысл придвинулся поближе к молодому сотнику. – Поедешь в Краков, к сестре моей двухродной, княгине Елене Ростиславне. Ей на словах расскажешь, что у нас тут, в Галиче, случилось, и передашь: мол, брат твой хочет добрых ратников в Польше нанять, чтоб бояр поприжать. И даст за службу триста гривен.
– Триста гривен! – ахнул Петруня.
– Да, именно столько. Так и молви. Княгиня поможет, подскажет, куда и к кому обратиться. Ну и сам тоже смекай, не сиди сложа руки. По корчмам краковским походи. Увидишь кого подходящего, расспроси осторожно, не желает ли он заработать. Сам знаешь: плачу я хорошо, не скуплюсь. Как наберёшь добрых ратников – ну, сотни две для начала, ко мне вестника пришлёшь. Без грамоты, под видом купца пусть едет. Тогда мы нанятых ляхов ночью в Галич впустим. Живо с их помощью с боярами разберёмся. Окупятся сторицей и твои раны, и… – Ярослав тяжело вздохнул. – И мои потери невосполнимые.
– Грамоты тебе никакой не дам, – добавил князь после недолгого молчания. – Передашь всё княгине Елене на словах. Возьми вот перстень серебряный, спрячь. Пускай его тебе в кафтан мать зашьёт. Перстень этот мой, по нему узнает княгиня Елена, что от меня ты послан. Ну, всё ли тебе понятно, отроче?
– Всё уразумел! – Петруня по-молодецки задорно тряхнул волосами, улыбнулся, обнажив ряд крепких белых зубов. – Содею, как велишь! Ты не боись! Приведу ляхов в Галич! И сокрушим мы тогда Зеремеев с Серославичами!
– Ночью выедешь. Так, чтоб ни едина душа тебя не видела. Врата тебе верный мой человек откроет. И скачи, гони коня галопом. Помни: многое сейчас в Галиче от твоей расторопности зависит. Ну, с Богом!
Князь с надеждой смотрел на крутые плечи и открытое, смелое лицо молодца. Может, и следовало поручить это осторожное, скользкое дело кому похитрее, но выбора не было. Оставалось Ярославу ждать и верить, что вот этот простодушный рубака-сотник сумеет толково, как надо выполнить его повеление.
…Ночью Петруня вывел из конюшни ретивого скакуна. Копыта ему обмотали войлоком и тряпицами, чтоб не было слышно стука.
Незаметно проскользнул молодец мимо греющейся вокруг костра дворцовой стражи, вывел коня, держа под уздцы, к чёрному проёму крепостных ворот.
Ворота оказались открытыми. Вскочил Петруня в седло, ударил скакуна ногами по бокам. Вынесся стремглав конь со всадником через ворота, нырнул в пропасть безлунной ночи. Позади с тихим скрипом опустилась чугунная решётка ворот, звякнул ключ в замке.
С трудом, по звёздам определил отрок свой путь. Конь, ноги которого молодец наскоро освободил от войлока и тряпок, пролетел мимо дубово-буковой рощи и взмывал с холма на холм. Перед глазами стояла тьма, и ещё был ветер, свистящий в ушах, и мелькающие во мраке, кружащиеся в каком-то невообразимом бешеном танце увалы. Утром Петруня был уже вельми далеко от Галича. Переведя подуставшего коня на шаг, уверенно ехал он по широкому шляху, ведущему в польский Краков.
В горнице княжеского терема шумно пировали бояре. Яств на столах было немерено. Праздновало боярство победу свою над князем, мнилось «набольшим мужам», что они отныне – власть, сила великая, в их руках – судьба Червонной Руси, в их воле – карать и миловать. Пенится в чарах ол, рекой льются хмельные меды, плещутся заморские вина. Икру зернистую уплетают за обе щеки, солёные огурчики хрустят на зубах, дичь разноличная, жареная и пареная, уничтожается на столах с неимоверной быстротой.
