– Виктория, мы не должны отказываться от старых традиций в борьбе за освобождение. То, что я сделал, – дань уважения к тебе и твоему отцу. Прости, если тебя это обидело.
– Я была немножко расстроена, – призналась она.
– А если я спрошу сейчас, это поможет? – снова улыбнулся Мозес. – Но ты все еще можешь отказаться. Так что, прежде чем мы зайдем дальше, хорошенько подумай. Если ты выйдешь за меня, ты выйдешь за наше дело. Наш брак станет частью борьбы нашего народа, и дорога перед нами будет трудной и опасной, и конца ей не видно.
– Мне незачем думать, – мягко ответила Виктория. – Сегодня, когда я стояла рука об руку с тобой перед нашим народом, я поняла, что именно для этого родилась.
Он взял ее за руки и нежно привлек к себе, но, прежде чем их губы успели соприкоснуться, им в лица ударил резкий белый свет мощного фонаря. Пораженные, они отпрянули друг от друга, прикрывая глаза ладонями.
– Эй, что это такое? – воскликнул Мозес.
– Полиция! – ответил ему голос из темноты за открытым боковым окном машины. – Выходите, оба!
Они выбрались из фургона, и Мозес обошел капот, чтобы встать рядом с Викторией. Он понял, что, пока они были поглощены друг другом, на стоянку въехал полицейский пикап и остановился рядом с ресторанчиком. Теперь четверо констеблей в синих мундирах с фонарями проверяли всех, кто оказался на стоянке.
– Дайте-ка мне ваши пропуска, оба!
Констебль продолжал светить фонарем в глаза Мозесу, но Мозес сумел рассмотреть, что полицейский очень молод.
Мозес сунул руку во внутренний карман, а Виктория порылась в сумочке, и они протянули книжечки своих пропусков констеблю. Тот направил на них фонарь и внимательно изучил.
– Уже почти комендантский час, – сказал он на африкаансе, возвращая пропуска. – Вы, банту, уже должны быть в это время на местах своего проживания.
– До комендантского часа еще полтора часа, – резко ответила Виктория, и лицо полицейского сразу ожесточилось.
– Не надо говорить со мной таким тоном, девица! – Такое обращение было оскорбительным, и он снова направил фонарь ей в лицо. – Даже если на твоих ногах туфли, а на лице – косметика, это не делает тебя белой женщиной. Просто помни об этом.
Мозес взял Викторию за руку и решительно повел обратно к фургону.
– Мы сейчас же уезжаем, офицер, – мирно произнес он. А когда они уже очутились в кабине, сказал Виктории: – Ты ничего не достигнешь, если нас обоих арестуют. Это не тот уровень, на котором стоит бороться. Это просто неоперившийся белый юнец, у которого больше власти, чем он способен вынести.
– Прости, – ответила она. – Я просто разозлилась. И вообще, что они искали?
– Они ищут белых мужчин с черными девушками, их Акт о безнравственности требует сохранения их драгоценной белой крови. Половина полиции тратит время на то, что пытается заглядывать в чужие спальни.
Он тронул фургон с места и повернул на шоссе.
Никто из них больше не проронил ни слова, пока фургон не остановился перед общежитием медсестер.
– Надеюсь, нам больше не помешают, – тихо сказал Мозес и, обхватив плечи Виктории, мягко повернул ее к себе лицом.
Хотя Виктория видела в кино, как это делается, а другие девушки в общежитии без конца обсуждали то, что они называли «голливудским стилем», Виктория ни разу не целовалась с мужчиной. Это не было в обычаях или традициях зулусов. Поэтому она подняла лицо со смесью трепета и затаенного ожидания и была изумлена теплотой и мягкостью его губ. Скованность и напряжение быстро ушли из ее шеи и плеч, и она почувствовала, как растворяется в Мозесе.
Работы у Сунди-Кэйвз оказались даже интереснее, чем ожидала Тара Кортни, и она быстро приспособилась к неторопливому темпу здешней жизни и интеллектуальному общению небольшой компании специалистов, частью которой она теперь стала.
Тара делила палатку с двумя молодыми студентками из Университета Витватерсранда и с легким удивлением обнаружила, что непосредственная близость других женщин в таких спартанских условиях ничуть ее не беспокоит. Они вставали задолго до рассвета, чтобы избежать дневной жары, и после быстрого и скромного завтрака профессор Херст вела их к месту раскопок и давала дневное задание. Они отдыхали и обедали в полдень, а потом, когда становилось прохладнее, возвращались на место и трудились, пока не угасал день. После этого у них хватало сил лишь на то, чтобы принять горячий душ, слегка перекусить и упасть на узкие походные койки.
Место раскопок представляло собой глубокое ущелье. Скалистые склоны круто падали на две сотни футов к узкому речному руслу. Растительность в защищенной и согретой солнцем долине была тропической, совершенно отличавшейся от той, что имелась на открытых местах, не защищенных от ветров и зимних морозов. Высокие стройные деревья алоэ росли на верхней части склонов, а ниже они становились гуще, еще здесь росло множество древовидных папоротников и саговых пальм, а также огромных фиговых деревьев с корой, похожей на слоновью шкуру, серой и сморщенной.
