Нет ничего странного в том, что самые лучшие писатели – лжецы. По большому счету, их ремесло – врать или сочинять, и, напившись, они врут и себе, и окружающим.
Подозреваю, что к этому моменту вы – как тот бедолага, которого старый мореход[23] мучил своими жуткими байками – наверняка задали себе вопрос, во что, черт возьми, ввязались, согласившись выслушать мою историю…
Боюсь, дальше мой рассказ станет еще более странным. Жаль, я не знаю, какое произвел на вас впечатление. Вы слегка увлеклись и даже потеряли счет времени, как это часто случалось с Ланой? Или, подобно Кейт, раздражены и считаете меня самовлюбленным позером? Наверное, и то и другое близко к правде. Мы стремимся сводить вопросы морали к простым решениям: хороший – плохой, виновный – невиновный. Это хорошо для книг. В жизни все гораздо сложнее. Люди – существа многогранные, со всем разнообразием светлых и темных оттенков.
Поверьте, я не пытаюсь себя оправдать. Я прекрасно осознаю: когда мы продолжим и я расскажу концовку истории, возможно, вы не одобрите мои действия. Ну и ладно. Я не нуждаюсь в вашем одобрении. В чем я действительно нуждаюсь – нет, чего я требую, – это вашего
Дабы вы смогли понять, что было дальше – и последовавшие вскоре невероятные события, о которых я сейчас поведаю, обрели смысл, – я должен кое-что рассказать о себе. Когда мы с вами только встретились, я предпочел кое о чем умолчать. Почему? Чтобы вы узнали меня чуточку больше. Я надеялся, что так, возможно, вы простите мне не самые лучшие стороны моей натуры.
Однако я не в силах сдерживаться – мной овладело желание облегчить совесть. Я уже не могу остановиться, даже если б захотел. Как старый мореход из поэмы, я спешу снять груз с души.
Должен вас предупредить: то, что сейчас последует, трудно воспринимать всерьез. Впрочем, писать об этом еще труднее. Если вы подумали, что убийство Ланы стало апогеем моей страшной истории, то жестоко ошиблись. Настоящий ужас еще впереди.
Позвольте мне снова перенестись назад во времени. На сей раз не на лондонскую Сохо-стрит, а гораздо, гораздо дальше. Я поведаю вам обо мне и Лане – о нашей дружбе; о странной и прекрасной связи. Но, признаюсь честно, это лишь верхушка айсберга. Мои отношения с Ланой Фаррар начались задолго до нашей с ней первой встречи. Они начались еще в ту пору, когда я представлял собой нечто иное.
Забавная штука: когда романист Кристофер Ишервуд[24] пишет о себе в юности, то делает это исключительно в третьем лице. Ишервуд всегда пишет о «нем» – о парнишке по имени Кристофер. Почему? Полагаю, так автор может сопереживать самому себе. Ведь нам гораздо проще сопереживать другим, верно? Если вы увидите на улице испуганного мальчишку, которого жестоко притесняет или грубо стыдит один из родителей, то сразу же проникнетесь к этому ребенку сочувствием. Но в случае нашего собственного детства нам сложно увидеть все как следует. Наше восприятие замутнено потребностью не ссориться, стремлением оправдать и простить. Иногда требуется независимый специалист, вроде опытного психотерапевта, который поможет осознать правду – например, в детстве мы ужасно пугались, когда нас оставляли одних в незнакомом месте, и никому не было дела до наших страданий.
В то время у нас недоставало духу признать истину – слишком страшно. И мы заметали свои чувства под огромный ковер в надежде, что они там исчезнут. Однако чувства не исчезали. Они оставались там навсегда, как ядерные отходы.
А не пора ли и нам приподнять ковер и внимательно под него заглянуть? Впрочем, ради безопасности я применю технику Кристофера Ишервуда – дальше начинается история мальчика, не моя.
Ранние годы мальчика были безрадостными. Рождение ребенка, без сомнений, тяготило родителей. Провальный эксперимент, который не стоит повторять. Мальчика обеспечили едой и кровом, но больше он не получал ничего – кроме периодических побоев от пьяных родителей.
Если дома жилось несладко, то в школе оказалось еще хуже. Мальчика там не любили. Не качок, не интеллектуал, он был тихим, замкнутым и одиноким. Из всего класса с мальчиком говорили лишь четверо хулиганов, которые регулярно над ним измывались. Он прозвал эту банду неандертальцами.
Каждое утро неандертальцы поджидали свою жертву у школьной калитки и заставляли вытряхивать карманы, чтобы отобрать деньги на обед. Толкали, делали подножки и обидно шутили. Били футбольным мячом в голову, чтобы мальчик упал, и попутно осыпали оскорблениями вроде «чудила», «придурок» или того хуже.
