– Его нужно добить. Живой еще. – Секретарь снова берет подсвечник.
– Стой! – Оладша поднимает руку. – Дай мне. – Снимает с пояса кушачок, накидывает на шею Сикорскому, один конец кушачка придавливает к полу ногой, за второй тянет обеими руками. Тянет изо всех сил, пока шея пана не хрустнула. Судороги еще с минуту сотрясали тело. – А это, пан, тебе на память от Дарюхи Матвеевой. – Бросает конец кушака.
– А я ведь сразу понял, что ты за этим сюда идешь. – Секретарь садится на пол напротив Оладши. – Меня Дариуш зовут.
– А тебе это на кой? – все еще не веря своим глазам, спрашивает сын кузнеца.
– У меня тоже была невеста. Но он сделал ее своей наложницей.
– Кем?
– Есть такие специальные бабы.
– Это как гулящие, что ли?
– Почти. Только они принадлежат хозяину и больше никому. – Дариуш вытер со лба пот рукавом платья.
– А как же он тебя около себя держал?
– Ну, во-первых, самоуверенный дурак, во-вторых, не знал. А среди образованных людей мало кого уговоришь в Московию ехать. Я согласился.
– Долго же ты ждал! – По лицу Оладши пробежала тень презрения.
– Зато дождался. Ладно, слушай внимательно. Мы сейчас соберем вещи и денег на дорогу. Нет, вещей совсем чуть. Больше денег. Потом все купим. Тебе со мной нужно бежать. Или ты в Москву?
– В Москве сыщут. Да и не к кому мне там.
– Тогда пойдем в Европу. Там людей много, с деньгами затеряться несложно. Ну?
– Я с тобой. Только вот батя как же?
– Отца придется оставить здесь.
– Да я хотел ему было сказать, чтоб шел куда-нибудь, но не решился. За меня ведь и его не пощадят.
– Отец скорее поймет и сделает, как ему нужно. Нам нельзя мешкать. Иначе вызовем подозрение у охраны. – Дариуш подошел к сундуку, вставил ключ и открыл.
– Ишь ты! – ахнул Оладша.
– Тихо. Здесь гораздо больше, чем требуется для жизни человеческой. Я знаю, сколько взять, чтобы никогда больше не испытывать нужды. – Секретарь запустил руку в сундук и выгреб оттуда несколько пригоршней золотых монет. – Все. Уходим. Теперь выходи за дверь и иди вперед, я следом, будто тебя провожаю.
Они пересекли участок и снова оказались у ворот.
– Я провожу его до кузницы! – бросил Дариуш охраннику.
Тот кивнул и пошел открывать ворота.
Быстрый взмах руки! Блеск стилета! Лезвие вонзается в шею по самую рукоять. Дариуш подхватывает бьющееся в судорогах тело и оттаскивает в сторону.
– Это необходимо! – говорит скорее сам себе. – Через полчаса он бы поднял тревогу. Помоги закидать ветками! Другой придет его менять только на закате. Мы успеем уйти далеко.
Дариуш и Оладша вышли из усадьбы, обогнули забор и скрылись в лесной чаще. Через неделю они уже были в Гродно. Но однажды, проснувшись утром в одной из гродненских гостиниц, Оладша не обнаружил Дариуша. Тот ушел, ничего не сказав, прихватив сумку с деньгами. На столе пылился один-единственный золотой.
А Никола Кных через несколько дней оказался в Орше. Нашел Якова Вольгеруха и стал Иваном Демьяновичем Зубовым. Затем путь его пролегал в земли немецкие, где состоятельный Зубов хорошо заплатил хирургу и тот вставил ему стеклянный глаз. Пожив в Германии около полугода, решил отправиться в далекие восточные земли вместе с купеческой экспедицией. Где-то там, среди узкоглазых людей, нашелся врач, который заново срастил ему руку. Потом был Киев и обучение у одного известного слепого лирника.
А еще через год Сигизмунд Август двинулся на Смоленск.
Отец Оладши, Лукьян Прудников, скрылся в тот же день из деревни, как только полетела весть об убийстве пана Сикорского. Он сразу понял, кто стоит за этим делом. Прибившись к таким же, как он, беглым крестьянам, пошел на южные украины, пересек реку Воронеж и оказался под властью казачьего атамана Тимофея Степановича Кобелева, который славился тем, что никогда не выдавал беглых.
Курбат Никифоров сидел на лавке в людской, запустив обе пятерни в смолистую чернь своих кудрей. Он раскачивался из стороны в сторону, издавая тяжелое мычание. Много дум передумал он за последние два дня. А насторожило его то, что Матрена как будто охладела, да и его самого словно отрезало от нее. Стал прислушиваться к себе, мозгами шевелить. Внутри всего лихорадит, ломает, выкручивает.
– Ну не сходится никак! Не сходится! – Встает и шлепает босыми ступнями по полу.
Снова садится, и опять обе пятерни теребят кудри. Резко поднимается, подходит к порогу, сильно толкает дверь.
– Матрена! – кричит.
– Чего тебе, Курбат? – отзывается женщина.
– Иди сюда, баба!
Матрена поднимается по крыльцу, чуть приподнимая подол, но голову опустив, словно вина на ней всему свету видна. Продолжает смотреть в пол.
– Зайди. Сядь. Потолкуем! – Курбат пропускает ее в людскую. – Не сходится у меня в голове никак, Матренушка. Не может баба так легко детей своих бросить! Или ты ведьма какая!
– Не бейся, Курбат! – Женщина вдруг подняла глаза и стала смотреть куда-то сквозь стены, сквозь лес, сквозь зимы и весны.
– Чего ты? Сама сказывай. Не мотай жилы.
