Просматривая страницы, она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она начала понимать. Узнавать.
Эти письма с извинениями предназначались семьям девушек, казненных на рассвете с помощью шелкового шнура.
Каждое из посланий содержало дату и полное признание вины Халида. Чего в нем не было, так это оправданий.
Он просто приносил извинения. Так искренне, с чувством, что во время чтения этих строчек сердце Шахразады сжималось, а во рту пересыхало.
Вскоре стало очевидно: эти письма писались без расчета, что их когда-либо доставят. Слова Халида были слишком личными и отражали его душевное состояние, поэтому вряд ли предназначались для чужих глаз. Особенно сильно Шахразаду поразило неприкрытое самобичевание, которое сквозило в каждом слове и вонзалось ей в сердце, как отточенный клинок.
Халид описывал, как вглядывался в испуганные лица и заплаканные глаза, полностью осознавая, что безвозвратно лишает семьи их радости. Крадет саму их душу, точно имеет на то право. Как будто кто-то в мире имел на то право.
По щекам Шахразады покатились слезы. Она принялась переворачивать страницы, пока не обнаружила письмо, адресованное семье Резы бин-Латифа.
Шахразада всхлипнула, и этот звук эхом отразился от высоких потолков полупустых покоев. Страница пергамента в ее руках дрожала.
Халид нес ответственность за гибель Шивы. Каким бы ни было объяснение такому чудовищному деянию. Именно он лишил Шахразаду света и смысла.
Она знала это. Знала все время. Но только сейчас, сжимая в руках неопровержимое доказательство, поняла, насколько сильно желала, чтобы это оказалось ложью. Чтобы нашлась какая-то веская причина. Другой виновный. Чтобы выяснилась непричастность Халида.
Шахразада и сама осознавала, насколько жалко и глупо это было.
