Еще вчера Яснорада считала себя дочкой Ягой, привратницы мертвого царства, а сегодня не знает, живой ли она человек или навья нечисть. Спасая юного гусляра Богдана из Яви, она обрекает себя на изгнание из Кащеева царства и отправляется на поиски правды в Навь с ее русалками, болотниками, лесавками и полуденницами.
Гость прибыл поздно. Яснорада открыла дверь, ведущую в сени, взглянула в голубые глаза, что полнились растерянностью и страхом. Сколько таких глаз увидеть ей уже довелось?
— Входи, гость дорогой, — своим чистым голоском сказала она.
Улыбка и радушие помогали унять их тревогу.
Он послушался, засуетился, пытаясь войти так, чтобы ее, худенькую, не толкнуть. Яснорада растопила баньку во дворе и пригласила гостя. Когда он вернулся, раскрасневшийся и распаренный, дала ему свежую рубаху и простые штаны. Старую и странную его одежду сожгла — таков порядок. Усадила гостя за стол и сытно накормила — ботвиньей на квасе, кутьей и блинами. Молчали оба: им не о чем говорить. А на вопросы, что гость мог задать Яснораде, ответы она не знала.
К концу немой беседы под звуки поленьев, что весело трещали в печи, страх и растерянность из голубых глаз исчезли. Гость повеселел, принялся насвистывать что-то под нос. Поднялся, поблагодарил «хозяюшку» за теплый прием и за вкусную трапезу. Открыв дверь, исчез за порогом.
Они никогда не спрашивали, куда им теперь идти. Яснорада никогда не спрашивала, зачем они приходили.
Гость прибыл поздно. Яснорада открыла дверь, ведущую в сени, взглянула в голубые глаза, что полнились растерянностью и страхом. Сколько таких глаз увидеть ей уже довелось?
— Входи, гость дорогой, — своим чистым голоском сказала она.
Улыбка и радушие помогали унять их тревогу.
Он послушался, засуетился, пытаясь войти так, чтобы ее, худенькую, не толкнуть. Яснорада растопила баньку во дворе и пригласила гостя. Когда он вернулся, раскрасневшийся и распаренный, дала ему свежую рубаху и простые штаны. Старую и странную его одежду сожгла — таков порядок. Усадила гостя за стол и сытно накормила — ботвиньей на квасе, кутьей и блинами. Молчали оба: им не о чем говорить. А на вопросы, что гость мог задать Яснораде, ответы она не знала.
К концу немой беседы под звуки поленьев, что весело трещали в печи, страх и растерянность из голубых глаз исчезли. Гость повеселел, принялся насвистывать что-то под нос. Поднялся, поблагодарил «хозяюшку» за теплый прием и за вкусную трапезу. Открыв дверь, исчез за порогом.
Они никогда не спрашивали, куда им теперь идти. Яснорада никогда не спрашивала, зачем они приходили.
Цветок с бархатными лепестками цвета пепла и гибким шипастым стеблем никак не желал вплетаться в волосы. Яснорада шипела от боли в исколотых пальцах, но не сдавалась. Наконец упрямый цветок занял положенное место за ухом. Шипы она оборвала.
Мимо скамейки, на которой Яснорада подставляла лицо тусклому солнцу, процокал Острозуб. У пса не было настоящего имени, и это казалось несправедливым, потому Яснорада придумала его сама. Острозуб остановился рядом, принюхался. Улыбнувшись, она погладила пса по изогнутым, словно лезвие секиры, костяным гребням на спине.
Ветер кружил меж сложенных из бревен скромных избушек и их более высоких и горделивых братьев-теремов. За ними выростала величественная громада золотого дворца, ослепительно сияющего в солнечных лучах. К нему Яснорада и направилась.
По отрытому гульбищу неторопливо прохаживались девицы в ладно скроенных платьях до пола. Невесты… Прекрасные драгоценные камни в царской сокровищнице.
Яснорада оправила платье — такое же белоснежное, с искусной вышивкой по рукавам и подолу. Тронешь — обычные швейные нитки, глянешь издалека — тончайшее серебряное плетение, свитый в нить иней. Глядя на невест снизу вверх, Яснорада заставила себя расправить плечи и замедлить шаг. Шустрая, как белка, она вечно мчалась куда-то, будто с самим ветром — или временем — наперегонки. Иной раз и вовсе кого сбивала, извинялась уже привычно, скороговоркой. Голову опускала, забываясь, а ведь надо подбородок повыше держать, чтобы казаться преисполненной грации и достоинства.
Она вошла в тень, прикрыла глаза, давая им отдых от лучей, играющих на золотых гранях дворца. Отдых был недолгим — дворец сиял и изнутри. Палаты царского дома, казалось, отлили из самого солнца. Яснорада неслышно ступала по гладкому, холодному полу, с трудом удерживаясь, чтобы не заскользить. А подушечки пальцев легко и мимолетно, словно перышком, касались стен и подпирающих потолок колонн. И всюду золото, золото, золото…
Яснорада миновала мастеровые палаты, где шили одежду для царского двора. Облаченные в простые сарафаны из льна, мастерицы сидели на золотых скамьях за золотыми столами. Ножницы с иглами у них в руках будто сотворили из прирученного и затвердевшего пламени. Сияние в их глазах — его отражение.
Многие городские женщины, говорят, просились в мастерицы. Неужели лишь для того, чтобы день-деньской купаться в этом огне, что так маняще сиял, но согреть был не способен?
Палаты невест, что следовали за мастеровыми, были и светлей, и изысканней, и благолепнее. Полы в них будто укрыты никогда не тающим снежным пологом, узоры на белых стенах словно вышиты инеем.