Ученому, представляющему иную культуру, культуру, оперирующую понятиями времени и скорости, пришлось бы тогда приложить немало усилий, чтобы объяснить нам эти понятия. Мы говорили бы об интенсивности химической реакции; он – о скорости ее протекания или о ее темпе. Первоначально мы бы просто думали, что его слова «скорость» и «темп» соответствуют интенсивности в нашем языке, а он, вероятно, сначала считал бы, что интенсивность – это просто слово, передающее то же, что слово «скорость» в его языке. Сперва мы бы соглашались, потом начались бы разногласия. И, наконец, обе стороны начали бы, по-видимому, осознавать, что все дело в использовании различных систем мышления. Ему было бы очень трудно объяснить нам, что он разумеет под «скоростью» химической реакции. В нашем языке не оказалось бы подходящих слов. Он попытался бы объяснить скорость, сопоставляя химическую реакцию со скачущей лошадью или указывая на различие между хорошей лошадью и ленивой. Мы пытались бы с улыбкой превосходства показать ему, что его аналогия также иллюстрирует не что иное, как различные интенсивности, и что, кроме этого обстоятельства, никакого другого сходства между лошадью и химической реакцией в пробирке нет. Мы не преминули бы отметить, что скачущая лошадь движется относительно земли, в то время как вещество в пробирке находится в состоянии покоя.
Важным вкладом в науку с лингвистической точки зрения было бы более широкое развитие чувства перспективы. У нас больше нет оснований считать несколько сравнительно недавно возникших диалектов индоевропейской семьи и выработанные на основе их моделей приемы мышления вершиной развития человеческого разума. Точно так же не следует считать причиной широкого распространения этих диалектов в наше время их бóльшую пригодность или нечто подобное, а не исторические явления, которые можно назвать счастливыми только с узкой точки зрения заинтересованных сторон. Нельзя считать, что все это, включая собственные процессы мышления, исчерпывает всю полноту разума и познания, они (эти явления и процессы) представляют лишь одно созвездие в бесконечном пространстве галактики. Невероятное многообразие языковых систем, существующих на земном шаре, оставляет в нас неизбывное ощущение того, что человеческий дух невообразимо стар; что несколько тысячелетий истории, запечатленных в письменных памятниках, есть лишь толщина карандашного штриха на линейке, которой измеряется прошлый опыт человечества; что события последних тысячелетий не свидетельствуют ни о какой эволюции; что человечество не совершало никакого внезапного скачка, не было достигнуто никакого внушительного синтеза, но была лишь игра с несколькими языковыми формами и взглядами на природу, унаследованными нами из невыразимо давнего прошлого. Впрочем, ни это чувство, ни сознание шаткой зависимости всего, что мы знаем, от языкового инструментария, который еще даже не до конца изучен, ни в коем случае не должны приводить ученого в уныние, но, наоборот, лелеять ту смиренность, которая всегда сопутствует подлинному духу науки и запрещает разуму высокомерно притуплять в себе научную любознательность.
Опубликовано в: Technology Review. 1940. December Vol. 43. P. 61–63, 80–83.
Революционные изменения, произошедшие начиная с 1890 года в мире науки – особенно в физике, но также в химии, биологии и науках о человеке, – были вызваны не столько новыми фактами, сколько новыми способами осмысления фактов. Новых фактов самих по себе, разумеется, было много, и они были значительными; но что еще более важно, области исследований, в которых они появляются: теория относительности, квантовая теория, электроника, катализ, коллоидная химия, теория гена, гештальт-психология, психоанализ, непредвзятая культурная антропология и т. д. – были отмечены радикально новыми концепциями, а также неспособностью соответствовать тому мировоззрению, которое не подвергалось сомнению в период великой классической науки, а также путем поиска объяснений, согласований и переформулировок.
