«О, тысяче разных вещей — всего не перечислишь. Лорд Палафокс — наставник колледжа сравнительной культурологии; в его школе ты будешь изучать населяющие Вселенную расы, их сходство и различия, их языки и основные устремления, а также особые символы и понятия, позволяющие оказывать на них влияние. В колледже математики тебя научат манипулировать абстрактными идеями и пользоваться различными системами рационального мышления; кроме того, ты научишься быстро производить расчеты в уме. В колледже анатомии человека разъясняют гериатрические процедуры и методы предотвращения смерти, фармакологию и способы модификации организма, приумножающие наши возможности; может быть, тебе позволят воспользоваться несколькими модификациями».
Глаза Берана загорелись: «Меня модифицируют, как Палафокса?»
«Ха-ха! — воскликнул Фаншиль. — Ты не представляешь себе, о чем говоришь. Известно ли тебе, что лорд Палафокс — один из самых модифицированных людей на Расколе? Ему доступны девять способов восприятия, четыре источника энергии, три проектора, два аннулятора и три смертельные эманации, не говоря уже о различных других возможностях, таких, как вживленный калькулятор, способность выживать в атмосфере, лишенной кислорода, противоусталостные железы и установленная под ключицей кровоочистительная камера, автоматически обезвреживающая любой поглощенный или инъецированный яд. О нет, приятель, твои амбиции заходят слишком далеко!» На мгновение резкие черты раскольника смягчились неким подобием веселья: «Но если ты когда-нибудь станешь правителем Пао, в твоем распоряжении будут миллионы молодых плодовитых женщин, и ты сможешь заказывать любые модификации, известные хирургам и анатомам Раскольного института!»
Беран в замешательстве смотрел на Фаншиля, ничего не понимая. По-видимому, модификация, даже на таких маловразумительных и сомнительных условиях, оставалась делом далекого будущего.
«А теперь, — деловито сказал Фаншиль, — перейдем к раскольному языку».
В связи с тем, что на модификацию в ближайшее время надеяться не приходилось, к Берану вернулось прежнее упрямство: «Почему мы не можем говорить по-паонезски?»
Фаншиль терпеливо пояснил: «От тебя потребуются знания, которым невозможно было бы научиться, если бы они преподавались на паонезском языке. Ты просто не понял бы, о чем тебе говорят».
«Но я прекрасно все понимаю», — пробурчал Беран.
«Потому что мы обсуждаем самые общие понятия. Каждый язык — особое средство, предоставляющее определенные возможности. Причем это не просто средство связи, а система мышления. Ты понимаешь, что я имею в виду?»
Выражение лица Берана не нуждалось в комментариях.
«Представь себе язык, как систему шлюзов и плотин, останавливающих потоки, движущиеся в некоторых направлениях, и пропускающих воду по другим каналам. Языком контролируются мыслительные процессы. Когда люди говорят на разных языках, их умы работают по-разному, что заставляет их действовать по-разному. Например — ты слышал о Прощальной планете?»
«Да. На ней живут одни сумасшедшие».
«Точнее говоря, их поступки производят впечатление сумасшествия. На самом деле они — фанатичные анархисты. Изучив наречие Прощальной планеты, можно заметить, что его структура соответствует образу мыслей носителей этого языка — даже если не считать его причиной такого образа мыслей. Язык Прощальной планеты — персональная импровизация, допускающая минимальное возможное количество условностей. Каждый индивидуум свободно выбирает манеру выражаться так же, как ты или я могли бы выбирать цвет одежды».
Беран нахмурился: «На Пао не выбирают одежду по прихоти. Форма одежды установлена, и никто не станет носить незнакомый наряд или костюм, вызывающий у других непонимание».
Суровое лицо Фаншиля озарилось улыбкой: «Верно, верно! Я забыл. Паоны не любят выделяться одеждой. Возможно, именно врожденный конформизм приводит к тому, что среди них редко наблюдаются психические расстройства. Пятнадцать миллиардов здравомыслящих, эмоционально устойчивых приспособленцев! На Прощальной планете ведут себя совсем по-другому. Там любому выбору свойственна абсолютная спонтанность — выбору одежды, выбору поступков, выбору выражений. Возникает вопрос: способствует ли структура языка такой эксцентричности или всего лишь отражает ее? Что является первопричиной — язык или поведение?»
Беран не мог ответить на этот вопрос.
«Так или иначе, — продолжал Фаншиль, — теперь, когда ты понимаешь существование связи между языком и поведением, тебе обязательно захочется научиться раскольному языку».
Реакцию Берана на это утверждение нельзя было назвать комплиментом: «И когда я научусь, я стану таким, как вы?»
