Беран вскочил и принялся расхаживать по террасе. Он был слеп, он допустил непростительный промах! Независимо от того, какую пользу все эти касты приносили его планете, они не были паонами — они были пришельцами, и невозможно было предсказать, на чью сторону они встанут, если между ними и основным населением возникнет конфликт.
Расхождение между неолингвистическими кастами и настоящими паонами зашло слишком далеко. Конфликт следовало предотвратить, новые языковые группы необходимо было ассимилировать.
Теперь, когда он определил свою задачу, требовалось найти средства ее осуществления. Дело было сложное, и действовать приходилось с предельной осторожностью. Но прежде всего он должен был учредить процедуру регистрации женщин, желающих поступить в услужение к раскольникам. У Палафокса не должно было быть «никаких оснований жаловаться».
На восточной окраине Эйльжанра. за старым Ровнонским каналом, находился обширный пустырь, куда дети приходили с родителями запускать воздушных змеев, и где время от времени устраивались танцы и гулянья. Здесь Беран приказал возвести большой шатер, в котором могли демонстрировать свои прелести женщины, желавшие стать платными наложницами «аналитиков». Новое учреждение получило широкую огласку, так же как и новый указ панарха, объявлявший все не зарегистрированные правительством частные договоры между женщинами и «аналитиками» противоправными и преступными.
Наступил день открытия шатра. В полдень Беран прибыл, чтобы взглянуть на новое учреждение собственными глазами. На скамьях в шатре уже сидели женщины — не больше тридцати; они представляли собой жалкое зрелище — непривлекательные, подавленные, раздраженные насмешливым любопытством зевак.
Беран удивился: «И это все?»
«Больше никто не пришел, сиятельный панарх!»
Беран нервно погладил подбородок. Услышав за спиной какой-то шорох, он обернулся и увидел человека, которого меньше всего хотел видеть — Палафокса.
Беран заговорил первый, преодолевая внутреннее сопротивление: «Выбирайте, лорд Палафокс! Тридцать самых очаровательных прелестниц Пао готовы подчиниться любой вашей прихоти».
Палафокс беззаботно отозвался: «Переработанные в мясорубке, они могли бы пригодиться в качестве удобрения. Не могу представить себе никакого другого применения для этих ходячих трупов».
Слова раскольника содержали скрытый вызов — игнорировать вызов, не отвечать на него было равносильно отступлению. Повернувшись к женщинам и демонстрируя их широким жестом, Беран ответил: «Лорд Палафокс, теперь вы могли бы заметить, наконец, что перспектива многолетнего прозябания в дортуарах «аналитиков» не вызывает у паонезских женщин ни малейшего энтузиазма — как я и предполагал. Отсутствие предложения, соответствующего спросу, подтверждает справедливость моего указа».
Палафокс молчал. Какой-то инстинкт предупредил Берана об опасности. Оглянувшись, он заметил, что раскольник поднимает руку — лицо Палафокса превратилось в обтянутый кожей череп, искаженный ненавистью. Указательный палец был направлен на Берана — панарх бросился плашмя на землю, и голубой луч прошипел у него над головой. Беран успел ответить тем же — он приподнял руку, и луч энергии вырвался из его пальца, прочертив дымящуюся линию от локтевого сустава правой руки Палафокса вверх через предплечье и плечо.
Голова Палафокса резко откинулась назад, рот его судорожно сжался, глаза закатились, как у взбесившейся лошади. Вскипевшая кровь пузырилась, расплавленные проводники и соединения изуродованной руки испускали едкий черный дым.
Беран направил палец прямо в лицо раскольника: у него была возможность покончить с Палафоксом сию секунду, и у него были все основания это сделать. Более того, это было совершенно необходимо, в этом состоял его долг! Палафокс стоял и смотрел на панарха, но не видел его — взгляд раскольника был обращен внутрь, он ждал смерти.
Беран колебался — и за эти несколько секунд к Палафоксу вернулась способность мыслить. Он взмахнул левой рукой; теперь Беран заставил себя снова выпустить голубой луч, но энергия словно расплющилась сеткой ветвистых молний, ударившись о невидимый экран, возникший между панархом и раскольником.
Беран вскочил на ноги и отступил на несколько шагов. Тридцать женщин лежали на земле, тихо вскрикивая и всхлипывая; шокированные чиновники, сопровождавшие панарха, оцепенели. Никто не говорил ни слова. Палафокс тоже отступил — к выходу из шатра — повернулся и скрылся.
Изнеможенный и полный отвращения к миру, Беран не стал его преследовать. Он мрачно вернулся во дворец и заперся в личных апартаментах. Наступил золотистый паонезский вечер, на столицу спустились сумерки.
Наконец Беран встрепенулся. Он выбрал в гардеробе плотно облегающий черный костюм. Вооружившись кинжалом, громолотом и глушителем нервных импульсов, Беран проглотил таблетку нейростимулятора и, воспользовавшись потайным лифтом, поднялся в висячий сад.
Аэромобиль взмыл в ночное небо с крыши Большого дворца и полетел на юг.
