Эта композиционная виртуозность сама по себе есть не что иное, как опровержение поспешного мнения Измайлова о стилевой безликости эпиграммы; кроме того, она содержит еще один довод в пользу атрибуции стихотворения пушкинскому перу. Впрочем, как и двойной пуант – или его подобие, – ставший чуть ли ни отличительным признаком эпиграмм молодого Пушкина. Он встречается в пушкинских «октавах» на А. А. Аракчеева, Ф. И. Толстого-Американца, князя А. Н. Голицына, в стихах «Лизе страшно полюбить…», в «Портрете» в стихах «Тошней идиллии и холодней, чем ода…», наконец, известной своими художественными достоинствами эпиграмме на Александра I, которому поэт «подсвистывал» до самого гроба:
Н. В. Измайлов, размышляя над стихами «Двум Александрам Павловичам», писал: «Сама по себе, взятая вне обстановки Лицея, наша эпиграмма, конечно, не представляет ничего выдающегося»[460]. Между тем совершенство формы не только служит дополнительным аргументом в споре с атрибуцией текста, но и опровергает суждение маститого пушкиниста. Кроме того, сакраментальным является сам адресат эпиграммы. Им, конечно же, оказывается не столько курьезный Зернов, действительно популярный лишь среди лицеистов, сколько коронованная особа. Это обстоятельство становится решающим для определения читательского – и слушательского, если иметь в виду изустный характер жанра, – круга реципиентов этого «спорного» стихотворения. Здесь уместно вспомнить слова В. И. Ко духова, заметившего в связи с анализом художественного текста: «…мы должны учитывать три компонента: автора, читателя (слушателя) и сам текст, который должен быть одновременно произведением автора и произведением читателя»[461].
Если лицейская эпиграмма вызывает сомнения в пушкинском авторстве и обыкновенно печатается в “Dubua”, то другая «Твои догадки сущий вздор…» вызывает трудности в определении адресата. История эпиграммы, вероятно, такова. В 1820 г. случилась ссора Пушкина с бретером Ф. И. Толстым-Американцем, который стал источником молвы, будто молодой Пушкин был высечен в Тайной канцелярии Министерства внутренних дел. Направляясь на Юг, поэт о сплетне еще не знал и простился с Толстым, как с добрым приятелем. В ссылке клевета достигла Пушкина, и он разразился в адрес оскорбителя желчной эпиграммой:
Эпиграмма наверняка дошла до Толстого, а через несколько месяцев, уже в послании Чаадаеву, Пушкин почти в тех же выражениях вновь ополчился на Американца:
Эти стихи появились в 35-м номере «Сына Отечества» в искаженном цензурой виде:
В письме издателю журнала Н. И. Гречу от 21 сентября 1821 г. Пушкин досадовал на неуклюжую правку и намеренно растолковывал своему петербургскому корреспонденту: «…стихи относятся к американцу Толстому, который вовсе не глупец…» (XIII, 32), а ровно через год сообщал П. А. Вяземскому о Толстом: «…сказывают, что он написал на меня что-то ужасное» (XIII, 43).
Эпиграммы Пушкина вызвали, надо полагать, у Толстого ярость, и он, не имея возможности утихомирить ее пролитием крови, взялся за чернила. Так родилась в адрес недосягаемого Пушкина довольно увесистая эпиграмма: