Известный портрет Кипренского был написан в Петербурге по заказу лицейского друга Пушкина А. А. Дельвига. В отличие от Тропинина Кипренскому была свойственна заметная толика манерности. Пушкин представлен со сложенными на груди руками, с небрежно закинутым на правое плечо плащом, влево и сзади от него видна на пьедестале муза с лирой в руках. Лицо спокойное, задумчивое, полное достоинства, но в глазах нет живости и огня. Ф. В. Булгарин в газете «Северная пчела» благодарил художника «от имени всей образованной публики» за сохранение для потомства «драгоценных черт любимца муз». «Не распространяясь на исчисление красот сего произведения г. Кипренского, – писал издатель газеты, – мы скажем только, что это живой Пушкин»[561]. Н. В. Кукольник, напротив, порицал Кипренского за драпировки, манерность позы и за отсутствие пушкинской простоты: «… оборот тела и глаз не свойствен Пушкину, драпировка умышленна, пушкинской простоты не видно»[562].
Позднейший исследователь отмечает еще одну нежелательную особенность, связанную с портретом Кипренского. «Для читателей XIX века, – пишет он, – Пушкин застыл в образе, написанном Кипренским. Этот облик был хронологически растянут от лицейского периода до смерти (гравюра Т. Райта считалась сделанной с зарисовки 1837 г.). Этот облик не допускал во мнении никакой возрастной эволюции <…> У Пушкина была отнята молодость»[563].
Тем не менее с этого портрета была сделана гравюра известного профессора Н. И. Уткина, которая печаталась в приложении к альманаху «Северные цветы на 1828 год, ко второму изданию “Руслана и Людмилы”» и к альманаху «Подснежник» 1829 г. При внимательном сопоставлении портрета и гравюры тот же Анучин отмечал ряд отступлений гравера от оригинала: на гравюре не показано рук, есть отличия в изображении костюма, но самые существенные различия касаются физического облика: лицо представлено более удлиненным, скулы очерчены более выразительно, в глазах больше чувства, нос чуть прямее, но его спинка шире; загнутые ноздри обозначены смелее, челюсти и губы гравируются явственнее. Все это привлекает особое внимание, так как Уткин работал при жизни поэта и видел его лично. Его гравюра казалась современникам наиболее схожей с моделью из всех предыдущих портретов Пушкина. Это мнение разделял С. Л. Пушкин, многие лицейские товарищи Пушкина, а Кукольник был убежден, что Уткину удалось вернее Кипренского передать выражение глаз поэта[564].
Работа Уткина вызвала множество подражаний, и это обернулось неприятностями для художника, потому что подражания в литографии и гравюре вводили в уткинскую версию немало самовольных элементов.
В 1828 г. известный портретист начала XIX века, тот самый, который вдохновил Пушкина своим портретом Барклая де Толли написать стихотворение «Полководец», рисовал (неизвестно, окончил ли он начатую работу) портрет Пушкина. Этот портрет неизвестен, но есть указание на то, что он существовал, в стихотворении Пушкина “То Dove Esq-r”, созданном 9 мая 1828 г. на пароходе, когда Пушкин провожал до Кронштадта своего одного знакомого, ехавшего за границу. Помимо всего, это стихотвторение интересно чертами авторской иконографии:
В 1830 г. (по другим источникам – в 1836 г.) был создан акварелью портрет основателя акварельной живописи в России П. О. Соколова. Фотограф С. Л. Левицкий, видевший лично поэта полвека назад, находил этот портрет «единственно настоящим», но С. Л. Пушкин много раньше придерживался прямо противоположного мнения, полагая, что в нем «много отступлений от верности и сходства»[565].
Лицо поэта направлено в правую сторону, оно глубоко задумчивое и даже грустное; на нем нет сени быстрого ума, какой мы замечаем на портретах Тропинина и Кипренского, нет той «улыбки насмешливой и вместе приятной», о которой писал в своем «Словаре знаменитых россиян» (1847 г.) Д. Н. Бантыш-Каменский. Вот как он описывал облик поэта: «Александр Сергеевич Пушкин среднего роста, худощавый, имел в младенчестве белокурые курчавые волосы, сделавшиеся потом темно-русыми, глаза светло-голубые, улыбку насмешливую и вместе приятную, носил на умном лице отпечаток африканского своего происхождения, которому соответствовали живость и пылкость характера, раздражительного, но доброго, услужливого, чувствительного. Он в особенности отличался большими своими бакенбардами и длинными ногтями, которыми щеголял. Любезность, острый ум, необыкновенная память и заманчивый, веселый рассказ делали его украшением, душою общества»[566].