Эта миниатюра в овальной рамке была передана еще в довоенные годы провинциальной литературной работницей Яковлевой-Ланской в Смоленский Тенишевский музей. Набросок представляет несомненный интерес как образец нашей робкой «политической карикатуры» 1830-х годов, но и как новая зарисовка пушкинского профиля, позволяющая судить, по мнению Гроссмана, сквозь черты легкого шаржа о подлинном облике поэта[575]. Сопоставление этого шаржа с вербальными изображениями Пушкина подтверждают впечатление от карикатуры. Ксенофонт Полевой сообщал, например, свое впечатление от встречи с поэтом: «Худощавый человек, с резкими морщинами на лице, с широкими бакенбардами, покрывающими всю нижнюю часть его щек и подбородка, с тучею кудрявых волос…»[576]
Собственно говоря, на этой миниатюре изображен сам «гнусный Петербург», изобличающий свою несовместимость с независимостью гения.
Заканчивая речь о портретах Пушкина, имеет смысл завершить его разговором об автопортретах поэта. По подсчетам Р. Г. Жуйковой, зарегистрировано 96 автопортретов[577]. М. Беляев утверждал, что, несмотря на их заостренность и шаржированность, или, быть может, в силу этого, они обладают первостепенным иконографическим значением[578]. И если просматривать подряд один за другим многочисленные автопортреты Пушкина (разумеется, речь идет не о воспроизведениях в печати, а о подлинниках), то прежде всего поражаешься тому повышенному интересу, который был свойствен Пушкину в отношении к своей наружности.
Вероятно, этот интерес, предполагает исследователь, возникает из осознания особого значения своей личности. Пушкин глубоко сознавал свою историчность и в связи с этим остро реагировал на то, каким он представлялся окружающим не только по своим духовно-интеллектуальным проявлениям, но и своим физическим обликом.
Беляев резонно отмечал, что из всех его портретов Пушкину, кажется, наиболее нравились работы Кипренского и Райта, т. е. как раз те, где его арапские черты выражены не явно, а всей индивидуальной физиогномике придан вид, наиболее отвечающий утвердившимся общим представлениям о благообразии[579]. Но, как отмечает С. А. Фомичев, в 1830-е гг. портретные сюиты исчезают из черновиков Пушкина, словно он забывает о мнениях и «разговорах» своих современников[580]
Здесь уместно напомнить, что известный пушкинист Т. Г. Цявловская оспаривала пушкинский эпитет «арапский». В жилах русского поэта, писала она, текла африканская кровь. «Он был по матери абиссинского происхождения. <…> Необыкновенно сильная африканская кровь эта, примешанная к русской крови, сказалась как в импульсивно страстном темпераменте Пушкина, так и во внешности его – тонком вытянутом носе с сильным рельефом ноздрей, в крупных зубах, в сверкающем оскале белых зубов, в удлиненной форме глаз, в смуглости кожи и в редкой красоты небольших руках с длинными, тонкими пальцами»[581].
Между тем в статье «Опровержение на критики» (1830) Пушкин писал: «В… газете объявили, что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя меня она глубоко тронула» (XI, 162). Два года назад, в лицейскую годовщину 1828 г., поэт припомнил свое мальчишеское прозвище: «Пушкин – француз (смесь обезьяны с тигром)». Выражение это ходячее, встречается оно и у Вольтера, означает некрасивого, темпераментного человека[582].
Но Цявловская видит Пушкина иначе, и с ней нельзя не согласиться. «Собственный профиль, – отмечает она, – удавался Пушкину в совершенстве. Он передавал его уверенно, остро, чуть шаржируя иногда. Линия профиля, своеобразный рельеф редкостной красоты лба подтверждается таким объективным свидетельством о внешности его, как посмертная маска»[583].
Автопортреты разные, но различаются не только внешними приметами, сколько внутренним строем, душевными состояниями. Публикуя одесский автопортрет Пушкина, который поэт оставил на полях строф второй главы «Евгения Онегина», Н. О. Лернер пишет: «Вот каков он был, тогдашний Пушкин, одесский Пушкин, наш Пушкин! Романтическая восторженность видна в этом благородном, задумчивом профиле, весь он дышит «гордой юностью». Взгляните на это вдохновенное лицо, и вы уже никогда не забудете его, вы будете видеть его перед собою всякий раз, когда придут вам на память чудные онегинские строфы, в которых он прославил и молодости нашего города, и свою собственную молодость»[584].
Один из «тридцатилетних» автопортретов был оставлен Пушкиным в альбоме Е. Н. Ушаковой, у которой оба девических альбома были исписаны и исчерчены рукой поэта. По словам П. И. Бартенева, она «была в полном смысле красавица – блондинка с пепельными волосами, темно-голубыми глазами, роста среднего, косы нависли до колен, выражение лица очень умное»[585]. Пушкина связывала с Ушаковой «тесная, горячая дружба, и наконец после продолжительной переписки Екатерина Ушакова соглашается выйти за него замуж»[586].