Сыплет в сыплет снег. Ибн Сина не знает, куда идти. Переночевал в ханаке для дервишей. На рассвете вышел на улицу, закружил бесцельно по городу, согревая себя мыслью, что ходили здесь когда-то Масихи и Беруни… В котомке за спиной — страницы начатого первого тома «Канона», написанные в Дихистане. Пахнут еще рыбой и морем…
Ходит Ибн Сина по улицам, как загнанный зверь. Думает, где бы склонить голову, чтобы продолжить работу. И может, проходит мимо маленького мальчика, играющего в камушки, не ведая, что это Гургани, — тот самый изысканнейший в будущем стилист, автор «Вис и Рамина», которому кланяемся мы за этот его труд, но настанет время, и он проклянёт Ибн Сину и откажется совершить молитву над могилой Фирдоуси, а на вопрос Джуллаба: «Каковы условия общности среди людей?» — ответит: «Человечность».
В это же время приходит в Гурган в Абу Убайд Джузджани, никому не известный философ в законовед из маленького селения под Гератом, тот самый Джузджани, которому начал Ибн Сина как-то рассказывать о себе и который продолжит затем «автобиографию» до последних дней учителя. Джузджани сделается ему преданнейшим другом, будет скитаться с ним, спасая его книги, вытаскивая их из огня, плача над пеплом исчезнувших мыслей, многие из которых он восстановит по обгоревшим кусочкам.
Джузджани и после смерти Ибн Сины много сделает дли сохранения его трудов. Но… пока они еще не знают друг друга. И может, это интуиция сорвала больного Ибн Сину из Дихистана и понесла его в пасть тигра, в капкан, в этот проклятый город Манучехра, зятя Махмуда, но… навстречу Джузджани.
Нам не известно, как они встретились. Позже, в предисловии к «Книге знаний» Ибн Сины, Джузджани напишет: «Я пришел к шейху в Гурган, когда ему было около 32 лет».
Как это понять? «Я пришел к нему»? Ведь Ибн Сина его не знал. Даже имени никогда не слыхал! Значит, нашел Ибн Сину Джузджани, Ибн Сина, вернувшись в Гурган, скрывался. Джузджани мог встретить его на улице, в мечети, на базаре, а рядах книготорговцев и, потрясенный его лицом, пойти за ним. Мы не знаем, какой был Ибн Сина. В 1954 году при переносе его праха в новый мавзолей в Хамадана иранскому ученому Саиду Нафиси удалось сделать два снимка черепа Ибн Сины: в профиль и в три четверти. Фанатичная толпа разбила фотоаппарат и не дала сделать главного снимка: в фас. По этим снимкам советский ученый М. Герасимов сделал реконструкцию лица Ибн Сины. Вот и все, что мы имеем.
Джузджани остановила, вероятно, необыкновенность лица Ибн Сины, его сосредоточенность, отрешенность, гордость и обаяние ума. Джузджани, наверное, долго ходил за Ибн Синой, прежде чем, набравшись смелости, подошел к нему и сказал:
— Здравствуйте, Абу Али. Я друг вам. Ваша жизнь — моя жизнь. Не прогоняйте меня, учитель.
Подарила Ибн Сине судьба в эти дни и еще одного благородного человека — Ширази. Вот уж поистине: когда ничего не ждешь, все и получаешь!
«Говорит Абу Убайд Джузджани, сподвижник шейха. Здесь кончается то, что шейх рассказал сам, а с этого места я буду упоминать то, что видел лично из жизни его при совместном пребывании с ним до конца дней его. И да поможет мне бог! Жил в Гургане человек, которого вдали Ширази, любивший науки. Он купил для шейха дом по соседству со своим домом и поселил его там».
Ибн Сина и Омар Хайям — дети бога, сказал о них парод. Доводил он их до последней черты отчаяния, но никогда и отчаяния не оставлял. Встретиться Ибн Сина и Ширази могли в рядах книготорговцев или в мечети, или лечил Ибн Сина Ширази в Первое свое пребывание в Гургане. Несомненно, Ибн Сина принадлежал к той категории людей, которые, поговорив с кем-нибудь, сразу влюбляли в себя собеседника.
В доме Ширази Хусайн, наконец, достал свои записи к «Канону» и продолжил работу. Вот его руки затачивают кончик тростникового пера, окунают в чернила, и потекли на белый лист бумаги, только что разрезанной Джузджани, слова: «Каждая из двух разновидностей семени является частью вещества зародыша». Одна фраза, а в ней победа великого спора ХХ века — спора генетиков о наследственности, о том, кто вносит наследственную информацию в зародыш[127]. Ибн Сина предвосхитил также идею НЕПРЕРЫВНОСТИ развертывания генетической программы и идею НЕОБРАТИМОСТИ процессов развития. «Ведь ребенок, — пишет он в доме Ширази, — непрерывно развивается, постепенно растет… Как же может он пойти в своем развитии назад?»
Предвосхитил Ибн Сина и идею сложения натуры человека из малых частиц, элементов[128]. Взаимодействие противоположных генов «останавливается у некоего предела, — пишет Ибн Сина. — Из совокупности их возникает качество, сходное с ними всеми, то есть натура».
