Всё же, несмотря на всю его философию, по мнению Ласт, он был человеком — временами, слишком человеком. Ну как ещё назвать ситуацию, в которой он, даже не рассказав о проблеме, попросту решил за всех всё, ни капли не поинтересовавшись больше ничьим мнением?
— Кушать хочу, — жалобно протянул Глоттани.
— Ой, захлопнись, — проворчал Энви, расковыривая ногтем пыльную, но прекрасно сохранившуюся каменную столешницу.
Запрокинув голову, он разглядывал тяжёлую свечную люстру. Энви видел подобные дома у аместрийской знати и у партийных бонз на Земле. Но это помещение было ему куда как больше по душе — словно тронутое беспощадным временем свидетельство заката, умирания творения рук человеческих. Особенно восхищала его коническая башня, из вершины которой тянулись ржавые цепи-змеи, удерживавшие литой круг с подсвечниками и даже оплывшими в их гнёздах огарками свечей. Монструозная люстра держалась на честном слове и паре ещё крепких балок; сквозь дыры в обшивке заглядывала щербатая луна, заливавшая призрачным светом то, что более всего походило на бар — на стойке и под ней даже были пустые бутылки. На камне столешницы стоял патефон, покрытый пылью, паутиной, отсыревший под беспощадными ливнями, от которых не спасала прохудившаяся крыша.
— А тут есть нечего? — не унимался толстяк.
Энви шумно выдохнул — наконец-то он сам был избавлен от тягот существования в теле, столь приближенном к человеческому. Конечно, всё ещё было неясно, что с ними будет: останутся ли они в Аместрисе и будут реабилитированы стараниями фасолинки, которая, впрочем, уже давно не фасолинка; или же будут вынужденны покинуть эту страну и искать прибежища мятежным натурам в той же Крете или Аэруго. Но, по большому счёту, это не слишком его беспокоило: он уже привык, что где бы ни оказался, его всё равно снедало непреходящее ощущение, что лучше всего где-то рядом, будь то у соседей или за границей, но никак не в том месте, где находился он, Энви.
— Нечего, — отмахнулся он. — Так что терпи, пока Ласт не вернётся. Может, она и приведёт кого на пожрать.
Толстяк шумно всхлипнул и зачастил:
— Она приведёт Кимбли, а Кимбли кушать нельзя, а я кушать хочу! Я не буду кушать Кимбли! Он спас мою Ласт! Энви, где Ласт? Почему моя Ласт так долго?
— Не вернётся она до утра, — процедил Энви со смесью обречённости и злости.
Он порядком изучил сестрицу и не без мстительного удовольствия отметил, что за время пребывания на Земле она несколько… очеловечилась?
Ласт, едва заслышав жалобные скрипы винтовой лестницы, приготовилась молниеносно атаковать: в отличие от того же Глаттони она не могла по запаху определить, кто решил на рассвете нанести им визит. Завидев знакомые очертания братьев, она с облегчением выдохнула — похоже, на их след ещё не напали.
— Он, я посмотрю, уже утомился? — ехидно поинтересовался Энви.
— Тихо ты, — злобно прошипела Ласт в ответ. — Разбудишь.
— Заботишься, — в голосе явно звучали нотки зависти. — А нас бросила в той полуразрушенной громадине, Глаттони чуть от голода не помер!
— Потерпи немного, — она ласково обратилась к толстяку, из огромной пасти которого свисала прозрачная нитка слюны. — Скоро мы направимся обратно, будет тебе еда.
— Угу, — радостно закивал Глаттони, энергично кивая уродливой головой.
— Он-то в порядке?.. — с напускным равнодушием поинтересовался Энви. — Выглядит хреново, как в тюрьме перед банным днём…
Ласт тяжело вздохнула и воззрилась в окно, собираясь с мыслями. Она прекрасно понимала, что братья предпочли бы прямо сейчас раствориться и не попадаться на глаза столичным военным ближайшие лет эдак пять. Но она не могла себе позволить подобного.
— Нет, — она посмотрела в глаза Энви. — Не в порядке. И нам срочно нужно в Централ.
Глаза-бусины Глаттони сделались испуганными, он даже выронил изо рта собственный палец. Энви поджал губы.
— Вы не обязаны идти с нами.
— Ну уж нет! — взорвался гомункул, встопорщив волосы так, что стал похож на ощерившегося дикобраза. — Ты даже его не бросаешь! И думаешь, что мы — оставим тебя?! Сестра, называется!
Кимбли проснулся и растерянно оглядел присутствующих.
— О, смотри-ка, глаза открыла, красавица спящая! — осклабился Энви. — Ты бы на себя в зеркало посмотрел, засранец небритый!
Зольф неловко потёр подбородок и скривился, понимая, что по-прежнему не ощущает ничего, однако Энви истолковал жест по-своему.
— Что, самому противно?
— Энви! — Ласт гневно сверкнула глазами. — Рот закрой!
— Ну я же правду говорю!
— На себя посмотри, фройляйн Зайдлиц, — огрызнулся Зольф. — Вырядился, как падшая женщина.
Ласт с теплотой посмотрела на спорщиков. Казалось, это вернулся прежний Зольф, но что-то в его глазах погасло, и она надеялась, что не безвозвратно. Дотронувшись до камня, хранящегося под облегающим платьем, она вздохнула.
— Хватит вам. Пора собираться. Лучше мы явимся сами, чем нас обнаружат и приведут их ищейки.
========== Глава 30: Quisque suos patimur manes/Каждый из нас несет свою кару ==========
Oh, yes, you got a fine sister,
She warmed my blood from cold,
Brought my blood to boiling hot
To keep you from the Gallows Pole,
