Он, когда читал свои лекции, выдавал себя за эдакого мудреца, который владеет неким тайным знанием, недоступным нам, простым смертным. Демонстрация превосходства подчеркивалась театрально затянувшимися паузами, будто на него нисходило озарение, он погружался во внутреннее его созерцание, ведя диалог с высшими силами, а потом вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, замечал устремленные на него глаза. Тогда он якобы смущенно покашливал в кулачок, как бы извиняясь за такое свое свойство бывать где-то не здесь. И потом наигранно выказывал свое нетерпение поделиться обретенным знанием и мудростью с нами. Как бы хорошо ему ни было там, где он витал, ведь его долг и предназначение — делиться этим с другими, а не эгоистично пользоваться самому. Тогда он возводил глаза к потолку, пытаясь припомнить то свое состояние, и со сладенькой улыбочкой, расплывающейся по всему его неприятному лицу, облекал свое видение в слова, слишком абстрактные и не очень связные. Говорил, что благодаря великим учителям человечества, явно приобщая к таковым и себя, мы можем хотя бы вскользь прикоснуться, а в случае послушания в какой-то степени и приобщиться к тайному знанию. Вот только вновь и вновь у меня возникал вопрос, к какому знанию? Что это за знание такое, почему оно за семью печатями и откуда о нем ведает Форт? И если об этом спросить, ответ будет таков: «Ученик должен быть готов, и только тогда тайное станет явным. Тайное знание доступно только избранным, но никак не каждому. И доступ к этому знанию нужно заслужить». Он, Фортунатэ, стало быть, уже заслужил! «Если же допускать к тайному знанию всех подряд, то неизвестно, к чему это может привести, как оно будет истолковано и в каких целях использовано». Его к этому знанию, стало быть, допускать можно, он его истолкует правильно!
Его жена все это делала иначе. Говорила увлеченно и свободно, вела себя скромно. О целых эпохах она рассказывала просто и доступно, без закатывания глаз и приступов просветления. Поэтому я находил удовольствие и смысл в посещении одних и тех же лекций. И даже если слушал я отвлеченно, больше ловя взгляд, всматриваясь в жесты и движения, наслаждаясь интонациями и тембром ее голоса, нежели вникая в смысл, информация все равно поступала и откладывалась в памяти, пусть это были и поверхностные знания. Например, слушая лекцию о гностиках, я только и вынес, что были такие, гностики, с очередным тайным знанием о человеке, о Боге и о Вселенной. Кроме них, таким знанием, понятно, больше никто не обладал. Они отрицали материю, верили, что наша материальная Вселенная создана не Богом, а Демиургом, который сродни Сатане. И еще что-то об интуитивно постигаемом знании и иллюзорности мира. Вот, собственно, и все, что я усвоил на первой лекции. Потом я долго еще мог думать и говорить о Марине Мирославовне и мало о гностиках. Но затем, через полгода, была вторая, а затем и третья лекция на эту же тему. Мной уже давно был прочитан весь Герман Гессе.
