Это было серьезное оскорбление. Если приемные дети, которых Вивасия принимала в своем доме, не были подростками – девочками или мальчиками впечатлительного возраста, – Чарльз не принимал в воспитании никакого участия. Стефани и Кей всегда были под рукой, и Стефани часто приглашала детей в свою студию заниматься рисованием или ремеслами. Однако Вивасия никогда не обращалась к ним за помощью. Она никого не просила помогать ей.
– Ты посмотришь дедушкину машину? – спросила она Чарльза.
Тот выкатил глаза и бросил взгляд на Джиллиан.
– Пусть они устраиваются, – сказала Кей. – Пойдем, Чарльз, у нас есть к тебе дело.
Вивасия покосилась на бабушку и завела Джиллиан в дом.
Малышей звали Алекс и Элизабет. Четырех недель от роду, пухлые, розовые, с яркими глазами и чистой кожей; у обоих на головке – шапочка тонких светлых волосиков. Когда Вивасия положила их в кроватки, они залились плачем, пронзительным, переходящим в крещендо.
В начале своей деятельности, когда все дети по приезде плакали, Вивасия чувствовала себя никчемной, паниковала, терялась, сомневалась, годится ли для опекунства. Теперь она выработала свою методику, знала, что нужно детям, и всегда в конце концов находила решение.
Голод, страх, странные запахи, незнакомая обстановка, боль, воспоминания о пережитых травмах, жажда…
Сегодня, потому ли, что знакомой Клэр не было здесь, а Чарльз был, Вивасия не ощущала такой уверенности, как обычно.
Джиллиан стояла у раковины. Обведя взглядом комнату, она остановила его на Вивасии. Та заставила себя быстро вернуться к роли опытной женщины, какой ей следовало быть, и, весело прострекотав: «Натерпелись они, отказники», достала из холодильника бутылочки со смесью и сунула их на минутку в микроволновку.
Когда печка загудела, брови Джиллиан подскочили вверх.
– Никогда у меня такой не было, – пробормотала она, имея в виду микроволновку, будто это какая-то новомодная штуковина.
Малыши бутылочки не приняли, оба извивались, отворачивали головку и хором, побагровев, орали.
Вивасия потрогала сквозь ползунки их подгузники: оба были совсем не переполненные. Она по очереди подержала малышей на руках, но была встречена визгом и яростными взмахами крошечных кулачков. Тогда она проверила термостат, не жарко ли в комнате. Дети были горячие, возбужденные, и Вивасия сказала Джиллиан, что, пожалуй, разденет их – воздух охладит кожу, и иногда это творит чудеса. Она ждала согласного кивка, что взвинтило ее еще больше. Будь здесь Клэр, Вивасия сообщила бы ей о своем намерении, а не искала одобрения.
Она развязала лямки на ползунках Алекса, сняла их и замерла на месте.
Его крошечное тельце было все в синяках, свежих и старых.
Не в первый раз ребенок попадал к ней со следами побоев. Но те, прежние, как бы это ни ужасало ее, были старше. Часто она видела, что кожа на костяшках пальцев у них ободрана, – они давали отпор. Такого быть не должно, они всего лишь дети. Позже, когда возникало доверие, Вивасия промывала порезы, смазывала синяки, полученные в процессе защиты, и думала: «Вот и молодец».
Но этот малыш, Алекс, родившийся всего четыре недели назад, не мог еще даже держать головку.
Она смотрела на мальчика, и ее слезы капали на его голый животик.
Джиллиан откашлялась.
– Вы уверены, что справитесь? – Голос у нее был грубый, недобрый, не то что пассивно-агрессивные замечания, которые отпускала в ее адрес Клэр, но цель была та же.
Вивасия утерла глаза тыльной стороной ладони и подошла к Элизабет. Сняла с нее ползунки, на этот раз ей удалось сдержать эмоции при виде тельца, находившегося в том же состоянии, что и у брата. Она подняла малышку и осторожно положила ее в кроватку рядом с Алексом.
Плач стал тише, замедлился, потом и вовсе прекратился.
Вивасия выпрямилась и взглянула на Джиллиан с холодной улыбкой.
– С нами все будет хорошо. Спасибо.
– Никаких повышенных голосов, – сказала она Чарльзу, когда тот вернулся домой, проверив машину Кей. – И пожалуйста, будь очень осторожен, когда берешь их на руки. Этих малышей… били.
Чарльз скинул ботинки и аккуратно поставил их рядом с другой обувью. Он вошел в гостиную, где спали дети, по-прежнему лежавшие в одной кроватке, и спросил, лениво глядя на нее сквозь приопущенные веки:
– Когда это я повышал голос? И зачем мне брать их на руки?
– Он всегда был красавчиком. – Мать бросила взгляд на Далласа, и улыбка сошла с ее лица. – Вроде тебя. – Последние слова не звучали комплиментом.
Роза думала, что они лишили мать и крови, и жизни. Как вампиры с заостренными зубами, истории о которых любила рассказывать Тринити.
Однако мать каким-то образом ожила. Она болтала без умолку.
Голос у нее был незнакомым, Роза помнила его не таким. Когда-то давно почти все, что произносила мама, звучало как смех. Со временем голос у нее стал хриплым, тихим и царапающим.
Мать машинально лизнула запястье. Язык отделился от кожи, ярко-алый, замазанный ее собственной кровью.
– Он всегда был умным, – продолжила она. – И таким смазливым.
