Хезер и Джек сидели вместе на одеяле. Она обняла его одной рукой, а второй медленно повернула к себе его лицо. Он наклонился к ней. Он смотрел на нее целую вечность. «Он поцелует ее, — думала я, — он поцелует ее в шею, так же как он поцеловал меня».
Ну, конечно, ведь я сама это ему посоветовала.
Но он выбрал ее губы. Я почувствовала, как напряглись от желания мои собственные. Они целовались и целовались. А я не могла отвести от них глаз. Необъяснимая, щемящая боль стала такой сильной, что мне стало трудно дышать.
— Смотри на небо, — приказала Джоэль.
— Не могу.
— Не преувеличивай то, что происходит, Карли. Помни, это она все начала.
— А он заканчивает, — сказала я. — Как мне хочется домой.
— Скоро пойдем. Подождем, пока не закончится салют.
А потом Джоэль сделала очень смешную вещь: она потянулась ко мне и обняла мою лодыжку. В нашей семье не принято прикосновениями выражать свои чувства. Мы с Джоэль не обнимались и не держались за руки с тех времен, когда маленькими детьми ходили в дом страха. Наверное, поэтому она не знала, что нужно делать, и решила обнять меня за лодыжку. Слезы жгли мне глаза, но в то же время я едва сдерживала смех.
— Крепись, — сказала она. — Это уже конец.
«Да, и не только салюту», — подумала я.
Как только в доме снова включили свет, мы нашли Гарри, поблагодарили его и распрощались.
— Что, уже пора вставать? — спросила я несколькими часами позднее, пытаясь найти в темноте будильник. — На улице дождь?
— Сейчас четыре часа утра. Спи дальше, — ответила Джоэль и вышла из комнаты.
Я перевернулась на другой бок. Еще пять часов до того момента, когда мне надо изобразить счастливый вид для всех работающих в лагере. Еще пять часов до того, как мне придется наклеить улыбку на лицо и сказать Джеку, как я рада, что у них с Хезер все сложилось. Я снова повернулась и увидела полоску света. Джоэль никогда не включала свет, когда ночью шла в туалет и ванную. Но сегодня свет горел, а она находилась там уже довольно долго.
Я выбралась из постели.
— Джоэль?
Я постучала в дверь ванной комнаты, а когда она не ответила, открыла дверь. Она стояла там, обернувшись в полотенце, дрожа и уставившись на свою ночную рубашку, которая лежала в раковине. Кран был включен, и из него медленно лилась вода, лилась прямо на кровь.
— Не волнуйся, Джоэль, — сказала я. — Не волнуйся. Я позову на помощь.
Большое больничное окно приемного покоя выходило на восток. Я смотрела, как всходило солнце, как подъезжали к больнице машины. Сначала их было мало, но к семи поток значительно увеличился. Из кафе доносился запах приготовленного завтрака, и это вызывало у меня тошноту, но все-таки в восемь я спустилась вниз вместе с родителями. Мы сидели на пластмассовых стульях и ковырялись в еде, которую заказали, каждый надеясь на то, что другие все-таки поедят.
Мама накрыла своей ладонью мою руку.
— С Джоэль все будет в порядке, — сказала она мне. — Она сильная. Она научилась этому от тебя.
Мы выбросили еду и снова поднялись наверх. Впервые в жизни я увидела, что мои родители держатся за руки.
В восемь тридцать отец позвонил Гарри и предупредил, что я не приду на работу. Я не могла говорить с ним. Мне казалось, что мой голос провалился вниз в желудок.
Немного позднее к родителям вышла медсестра и ушла вместе с ними. Я смотрела в окно и думала о Сэме. Я представляла, как он желает своей жене доброго утра, как улыбается ей, целует ее и радостно уходит на работу. Он даже не догадывается, через что приходится пройти Джоэль. Солнце поднялось уже высоко. Отец тронул меня за руку:
— Карли, Джоэль хочет тебя видеть.
Я не помню, кто мне сказал и говорил ли вообще, но уже до того, как войти в палату, я знала, что у нее был выкидыш. Я знала, что Приятеля больше нет.
— Джоэль?
Она сидела накрытая простыней, опершись на подушки и отвернувшись к окну. Я не знала, стоит ли мне подойти к другой стороне кровати или остаться здесь. Я не знала, хочет ли она, чтобы кто-то видел ее лицо.
Было уже слишком поздно говорить ей, что я хотела научить Приятеля бросать и ловить мяч. Слишком поздно, чтобы сказать ей, что я хотела стать для него супертетей и что Джоэль не пришлось бы воспитывать Приятеля одной.
— Мне так жаль.
Она не ответила.
— Мне так жаль, что это случилось… И… я люблю тебя, Джоэль, если это, конечно, имеет значение.
Какой-то момент она сидела не шевелясь. Затем я увидела, как она закрывает глаза, крепко сжимая веки.
Она повернулась ко мне.
— Может, это смешно, но это очень много значит.
Я обняла ее, и мы сидели так какое-то время. Не знаю откуда, но мы нашли в себе силы держаться прямо.
— Знаешь, — сказала я через несколько минут, пытаясь говорить ясно, несмотря на душившие меня слезы, — здесь все как-то слишком спокойно. Давай заберемся под твою койку и дадим волю эмоциям.
Она открыла рот, как будто собираясь рассмеяться, но вместо этого заплакала, уткнувшись в мое плечо.
В полдень ее разрешили забрать домой.
