Внутри Honky Tonk Women все показалось мне до странности знакомым, как бывает при первом посещении знакового памятника или музея, чьи экспонаты ты сотни раз видел на репродукциях. Вспомни это место, ты тогда еще сказала, что ни один архитектор не смог бы его нарисовать – подобный уровень диспропорций и асимметрии невозможно воспроизвести на чертежном столе. Снаружи – обычная деревянная хижина с едва подсвеченной вывеской “Белая лошадь”, выполненной типографским шрифтом в стиле ковбойских фильмов, площадка, забитая пикапами, небольшая дверь, охраняемая одним из тех парней, которые страдают ожирением и одновременно перекачанностью, рано лысеют и носят гриву до плеч, вызывая смех и ужас, – таких выпускают только в американской глубинке плюс еще, пожалуй, в некоторых странах Восточной Европы. Внутри довольно темно, два или три круглых столика примостились на краю танцплощадки с неровным деревянным полом, на котором, крепко прижавшись друг к другу, кружатся в танце пары всех возрастов и любых кондиций, подобно обезумевшим светилам на небосводе; в дальнем углу – крошечная сцена с задником из искусственного красного бархата и зеркал, на ней кантри-рок-группа с длиннобородыми музыкантами, контрабасом и слайд-гитарой наигрывает размеренные, двудольные ритмы тустепа. Возле туалета угадывается дверь, рядом – табачный автомат доцифровой эпохи, который преспокойно работает, но никто не несет за него ответственности в том случае, если однажды он проглотит твои деньги; а через эту дверь попадаешь в промежуточное пространство между танцполом и внутренним двориком, где разрешается курить и где все курят, тем же, кто бросил, хочется закурить снова, вот ты и закурила, и я вслед за тобой, к тому же ментоловые, а это несчитово, сказала ты, потому что все, что здесь происходит, не может произойти больше нигде. В помещении за табачным автоматом находится вечно занятый бильярд, а также смахивающий на пьедестал табурет чистильщика обуви, который наводит блеск на остроносые сапоги завсегдатаев и новичков вроде нас, купивших свои сапоги несколько часов назад, а значит, не нуждающихся в его услугах, но я их все же почистил потому что важен не блеск, важно посидеть на табурете, попивая виски и глядя с высоты на странное коловращение, а перед табуретом стояло старое малогабаритное пианино, расстроенное и ветхое, с запавшими клавишами и написанным от руки плакатом: please play me. Любой желающий садился за несчастный инструмент и наигрывал популярные мелодии, фальшивя в той или иной степени; иногда музыкантам удавалось собрать вокруг себя спонтанных бэк-вокалистов, а потом другие случайные люди усаживались за пианино. Тебе захотелось меня испытать: вот и посмотрим, не обманщик ли ты, – на что я ответил, что не играл уже много лет, ложь, вскричала ты с поднятым виски, ты лжешь, твоя младшая дочь дает тебе уроки, и ты снова начал играть, на что я ответил, что мне всего лишь хотелось тебя заинтересовать, чтобы ты возжелала меня сильнее, потому что типы вроде меня, поздно научившиеся играть на инструментах, делают это только для того, чтобы с ними пофлиртовали или предложили косяк, и когда-то девчонки в первую очередь давали тем, кто играет в группе, перепадало им и много других ништяков, но я так и не научился играть прилично, все закончится катастрофой, нас выгонят пинками; ну и пусть, воскликнула ты, но если ты мне сегодня не сыграешь, я не пущу тебя в свою постель, хочу петь во все горло, оторваться по полной, этого требует тело, надо выплеснуть весь яд. Я встал возле пианино и в ожидании своей очереди присоединился к окружавшему меня хору, распевавшему сменяющие друг друга Imagine и Blue Moon, пока наконец не сел за инструмент, с трудом вспоминая, как это делается. Надо было подобрать что-то простое на одних аккордах, ранчеру например, отлично, ответила ты, ранчера – лучший способ как следует проораться, к тому же она простая, для основной темы хватит и четырех аккордов. Как насчет “Возвращения”? – спросила ты, а я сказал, что начинать с нее не стоит, слишком уж она скандальная, я пока недостаточно пьян, на что ты ответила, что этому заведению очень к лицу небольшой скандал, где, как не здесь, устраивать скандалы, напомнила мне текст, влила в меня остатки своего виски, поцеловала, прикурила мне сигарету, и я вдарил по клавишам, а ты заголосила: “Возвращайся, возвращайся, воооооооозвращайся, я хочу снова в твои объятия, я доберусь до тебя, где бы ты ни был, я знаю, что теряю, я умею терять, я хочу вернуться, вернуться, вернуться…”, и на втором круге припева я завопил погромче твоего, а к нам присоединились двое мексиканцев, случайно оказавшиеся поблизости. Люди редко удивляются тому, что происходит в “Белой лошади”, но накачанный толстяк, дежуривший у дверей, заглянул внутрь, чтобы посмотреть, все ли дело в песне и не нарушает ли кто-то общественный порядок, it’s alright, it’s just a Mexican song, that’s how you sing it[16], сказала ты, и на физиономии его изобразилась гримаса, похожая не то на одобрение, не то на ладно-на-этот-раз-я-сохраню-тебе-жизнь. Мексиканская ранчера ничем не противоречит этому месту неподалеку от границы, где половина населения – мексиканцы, сказала ты, к тому же после твоих истошных воплей никто не посмеет с тобой связываться, у нас контрабандистский роман, сказала ты, мы – беглецы-прелюбодеи, а я, поднося руку к карману, каждый раз сожалел, что при мне нет пистолета, потом мы заказали еще виски, мы были героями песни, ранчеры или кантри, The Ballad of Camila & Lui. Мы были теми героями, о которых я грезил в детстве, мечтая по ночам о хонки-тонке, а над нами нависала опасность, которую таит в себе исполнение подростковой мечты для человека с пробивающейся сединой.
