— Играл он отлично. Я даже проникся баскетболом.
— Жаль, что я не смог прийти.
— Ты теперь редко куда можешь прийти, — ответил Джон и развернулся к собеседнику лицом.
— Эй, ну потерпи немного. Осталось пару репетиций, и 1 декабря ты всё увидишь. Возможно, даже будешь гордиться мной. Тем более, что я тебе так не мешаю закрывать сессию, особенно физкультуру. А там уже и каникулы, Рождество, Сидней… — мечтательно начал перечислять грядущие планы Блейк, пока не оборвал сам себя. — Слушай, а твои родители где живут?
— В Монреале.
— Я там не был. Говорят, очень красивый город, — сказал Беллами в своей любимой хитро-обаяющей манере, которую он применял каждый раз, когда хотел что-то добиться от кого-либо.
— Нет, Беллами, — резко оборвал его Джон. — Мы туда не поедем!
— Кажется, кое-кто затеял нечестную игру. Ты был у меня дома. И снова будешь. А что останется мне?
— Даже не пытайся уговорить меня или сыграть на моей совести. Это твёрдое категоричное «Нет»! Мы не поедем к моим родителям.
— Джон, что у тебя с ними случилось? — Беллами взял парня за руки и очень располагающе посмотрел в глаза.
— Ничего. Никакой трагичной истории. А просто «ничего». Мне нечего вспомнить хорошего из моих взаимоотношений с ними.
— И опять ты не открываешься мне. Ты не впускаешь меня в свою жизнь. Я думал, ты хочешь моего присутствия в ней.
— Ты же не впускаешь меня в свои проблемы прошлого. Говоришь, меня тогда не было и не хрен совать нос, куда не просят. Вот когда ты простишь себя, тогда мы и поедем в Монреаль. Вот это будет честно.
— Я могу только сказать, что простил.
— Я увижу, что ты лжёшь, — уверенно ответил Джон. — Для этого не нужен будет детектор лжи. Твой взгляд тебя выдаёт. Я вообще не понимаю, как ты можешь быть таким жизнерадостным, живя с такой злостью по отношению к себе!
— Привычка, — безэмоционально ответил Беллами.
***
1 декабря. День первого выступления Блейка в постановке «Живой камень». Джон собрал с собой Джаспера и Монти с их девушками, а также Джексона с Миллером. Они подсели к Октавии с Линкольном и ещё нескольким друзей Блейка, среди которых также была Рейвен и Луна. Основная компания, с которой Беллами был в отличных отношениях, выступала вместе с ним.
— Рейвен, привет. Рад увидеть тебя вне допов, — поприветствовал девушку Монти.
— Взаимно, мистер всезнайка.
— О-о, та самая Рейвен! Живая! — обрадовался Джаспер.
— Все перезнакомимся после постановки. Начало через пару минут, — влезла Октавия. Она была слегка взволнована и в то же время в приятном предвкушении увидеть брата на сцене. Джон резонировал с ней в плане эмоций.
Заиграла музыка, и поднялся занавес. На сцене началось что-то поистине невероятное. Действия происходили как в немом кино, только в живую. Казалось бы, как сложно правильно преподнести историю без слов. Но ребята справились на все сто: действия были понятны зрителю, они были живые и эмоционально наполненные.
Атом играл скульптора, который создавал шедевры. Он создавал скульптуры, которые в точности были похожи на людей и этим он заменял себе общение с реальными людьми. Но одиночество заставляет тосковать даже талантливых людей. И он оживляет одну из любимых скульптур. Ожившую скульптуру играет Беллами. Он неподвижно стоял в белой сухой краске, и когда он начал перевоплощаться в человека, краска постепенно смывалась водой. Джон много фотографировал Блейка в этом воплощении. Благо место для этого было крайне удачным, скорее всего Беллами об этом позаботился. Джон снимал Беллами, лицо которого приобрело свой цвет, в то время как тело выглядело каменным, как статуя. Выглядело очень натурально, с гримом ребята постарались.
У Джона захватывало дух, глядя на этот снимок. Самый идеальный кадр в его жизни. Беллами выглядел как недосягаемая звезда. Словно Джон не просыпался с ним сегодня утром в одной постели, и не целовал его мягкие губы с нежностью и трепетом, игнорируя течение жизни, не желая вставать с кровати и заниматься чем-либо, кроме как сексом. Беллами выглядел мечтой. Словно Джон смотрит на него на сцене и фантазирует о нём. На этом снимке Беллами был реальной ожившей скульптурой, которую ждёт блестящее будущее, которая научится жить и любить. И тогда Джон сумеет завоевать его сердце.
Сама постановка очень напоминала Джону его самого. Вместо скульптора должен быть фотограф, и его живой шедевр, к которому фотограф так привязывается, что вкладывает в него всё самое важное в своей жизни. Но постановка заканчивается тем, что творение убивает своего создателя, когда последний перегибает с рамками «Я тебя создал. Ты моё!». Есть над чем задуматься. Джон проникается безмолвной пьесой настолько, что в последней сцене у него наворачиваются слёзы от того, насколько это прекрасно и как прекрасен Беллами в этом воплощении, от того, как сцена напоминает жизнь Джона и как печален её конец.