— Да что мы тебе сделали такого, за что ты нас так ненавидишь?
— Наверное, я просто отражаю вашу ненависть ко мне. Не стоило жить с мужчиной, которого не любишь, и спать с другим тайком, только ради того, что так будет правильно восприниматься в обществе. И не стоило заводить ребёнка, которого не хочешь иметь, только ради того, что так тоже принято в обществе. Всё это твоя вина. Я попытался вырваться из вашего дерьма, чтобы нормально начать жить, но заварил здесь своего. Так что дай возможность разбираться со своим дерьмом в жизни, и не тяни меня больше в своё.
— Всё, что ты смог сейчас сделать, так это нахамить своей матери в трудную минуту? И рассказать мне, как мне стоило жить? Думаешь, мне интересно твоё мнение по поводу того, как я прожила свою жизнь? Это и вся поддержка от человека, которого я называю своим сыном?
— Если мать мне звонит только, когда ей от меня что-то нужно — то да. Или, когда я должен присутствовать на похоронах отца, чтобы всё было как принято, в мать его, обществе! Это всё, что я могу тебе дать. Нахрен общество! Я не собираюсь жить по его нормам, как это делала ты всю свою жизнь. И если мне не грустно, я не буду стоять возле его могилы и делать вид, что я горюю, чтобы соседи и все ваши друзья ничего дурного не подумали. Ведь с этим всем благополучно справишься и ТЫ! Можешь пригласить на поминки своего любовника, раз тебе так нужна поддержка.
Джон сбросил звонок. Он и в правду ничего не испытывал, и это уже пугало. Его отец был далёк от понимания хорошего отца, они особо не общались в детстве, а когда Джон уехал в Ванкувер, и вовсе прекратили общение — они были словно чужими друг другу на протяжении всей жизни. Но несмотря на это, понимание того, что он его отец, должно где-то существовать в сознании Джона, и его смерть должна отдавать какие-то импульсы в мозг. Но ничего не происходит. Джон не знал, стоит ли себя за это винить. И как-то даже не хотелось разбираться в этом. Ему и без того достаточно чувства вины — больше попросту уже в него не поместится.
Человек, которого он называет своей матерью, в принципе не умела ладить с людьми, и даже не пыталась ладить со своим сыном. У неё были другие приоритеты: выбор платья, например, на вечер какой-нибудь светской, до ужаса скучной встречи. Такие иногда проводились у них дома, и Джон не понаслышке знал о том, что это за мерзость. И ещё с детства он не понимал, почему его родители так ценили эти встречи с фальшивыми улыбками на лицах каждого гостя.
Однажды, на одной из таких встреч, Джон хотел разбавить скуку, и выбежал расстреливать гостей из своего игрушечного автомата. Гости были так недовольны, кроме одного. Один высокий парень с вытянутым лицом искренне заулыбался и поддержал ребёнка. Но это не спасло его от жёсткого наказания родителей — его закрыли на чердаке, где не было ничего, кроме одного огромного окна. Джон за детство выучил наизусть вид из этого окна. Это окно он всегда считал своим спасителем. Ведь всё, что он мог делать по несколько часов, так это смотреть в него, чтобы не свихнуться. Но он жутко ненавидел, когда его запирали допоздна. Ночью за окном ничего не рассмотреть, а во всей комнате горел только один тусклый ночник. Было страшно, и Джон боялся уснуть на полу. В такие моменты он мог только размышлять. Он думал о парне, который заулыбался, и пожелал себе в будущем друзей, похожих на него. Чтобы когда-нибудь он обзавёлся друзьями, которые будут его поддерживать, и семьёй, которая будет по-настоящему любить его.
Следующая стадия была — слёзы. Мальчик ненавидел её. Он ненавидел себя жалеть, но жалел. Потому что он один, ему не с кем говорить, не куда смотреть и не на что отвлечь своё внимание. После, он боролся с жалостью к себе, и пытался представить своё светлое будущее, представлял его в деталях. Он мечтал уехать от родителей подальше, желательно, в другой город или даже страну, стать себе хозяином, и никогда не видеть больше этот чердак и этот вид из окна.