Он не видел перед собой ничего: он видел бутылки на магазинных полках, но ни разновидности содержимого, ни бренды до осознания не доходили. Сейчас для него это просто бутылки — все одинаковые. Поэтому он предоставил возможность выбора Финну. Этот парень всё-таки очень удобен ему. Как ни странно, что человек, который по сути имеет такое же значение, всё равно что удобный диван, является первым, к кому приходит Джон, когда ему плохо, и единственным, кто вообще знает обо всём, что происходит в его жизни. Финн — единственный, кто способен его реально поддержать, а не нагнетать сильнее. А всё потому, что он не пытается его поддерживать, а только составляет ему компанию, поощряя любую деятельность, вплоть до курения марихуаны. Вчерашний их разговор Мёрфи предпочёл опустить, тем более что сам Финн пообещал больше не лезть ему в душу. Ну, а Джон был только рад вернуть себе старого удобного Финна.
— Мёрфи? Привет, — послышался знакомый женский голос совсем рядом.
Парень не особо-то был готов сейчас с кем-либо общаться, и он заведомо был не рад встретить кого-бы там не было. Он обернулся и увидел перед собой Рейвен. При виде неё злость сразу же спала, и он даже попытался поздороваться живым, и более или менее радостным голосом.
— Привет, девчонка-механик! А ты решила спиться?
— Нет, — с улыбкой ответила девушка. — Луна собирается готовить на ужин пасту и попросила зайти за красным вином.
— А вы уже с ней вместе живёте? Миленько.
Рейвен окинула его взглядом, и её сверкающая улыбка исчезла с лица, а в глазах появилось беспокойство с нотой сочувствия.
«Не-е-ет! Только не это. Неужели я настолько хреново выгляжу? Я же старался сейчас выглядеть живым. Хоть бы она меня не жалела. За что жалеть? За то, что я дебил? Рейвен, будь умной девочкой, не вникай в это дерьмо, тебе это не нужно», — молниеносно пронеслось в голове Мёрфи.
— Ты как? В порядке вообще? Выглядишь ты…
— Жалко? И это я ещё старался выглядеть по-другому.
— Я, конечно, не знаю, что между вами произошло, но давайте завязывайте уже. Вы оба нужны друг другу. Это и дураку понятно, а до вас всё никак не доходит. Трудности должны закалять, а не убивать нас. Тем более, когда дело касается искренних чувств.
— Дело в том, что-то, что я натворил ничем не исправить. Я бросил его, и тем самым предал. Он мне этого не простит.
— А ты не решай за него. Просто проси прощения, а прощать тебя или нет — это уже его прерогатива.
— Но мне даже нечем оправдаться перед ним. У меня был выбор, и я сделал его не в пользу Беллами. Я сам не могу простить себя за это, как я могу ждать прощения от него?
Джон и сам не ожидал от себя такой откровенности в этот момент. Может быть, он просто устал. Даже не устал, а заебался. Лучше и не опишешь это состояние. Он заебался! Настолько, что готов раскрыть душу девчонке, которую едва знает. Но может быть, это она такая располагающая. Она чем-то напоминает ему Беллами. Того Беллами, который был открыт для него; который был для него добродушным другом, тянущим за собой на вечеринки, в лес, в море голышом и куда-угодно; который излучал тепло и заражал жизнью. И глядя на Рейвен, он не мог отделаться от воспоминаний. Она сейчас была словно женской копией Беллами. Может поэтому, Джон так сразу открылся ей.
— Это не важно, Джон! — уверенно противостояла ему девушка. — Это всё вообще не важно! Не думай — просто делай. Не простит раз, два, пятьдесят, но каждый раз будет задумываться: простить или нет. И в пятьдесят первый раз он больше не сможет сопротивляться. Потому что поймет наконец, что противиться собственному счастью попросту глупо.
Джон выдавил из себя вымученную улыбку в благодарность за её неравнодушие и попытку помочь. Но Рейвен не была удовлетворена результатом. Она подошла к нему поближе, дотронулась до плеча и проникновенно посмотрела ему в глаза, моментально передавая тёплую поддержку, которую не хотелось отталкивать. Её сочувствие было приятным, в нём не было чрезмерной жалости, которую он не терпел. Убрав бодрый призыв в голосе, и сменив его на мягкость, она продолжила: