— У тебя есть другие предложения? Я что-то не слышу. Нет? Ну тогда, раз мы сюда пришли…
— Я пас, — ответил Джон. — И мне даже нечем поделиться, если честно. Я не помню, когда ел в последний раз.
— Ну я с этим помогу — не бойся.
С этими словами Финн ушёл в кусты, а Джона разрывал внутренний истерический смех, который лишь слегка вырывался наружу тихим, но неудержимым хихиканьем, от которого глаза наполнились слезами. И смех был какой-то странный: не такой как бывает, когда тебе смешно или хорошо, а будто бы набитый остротой — сумасшедший смех, который рвёт грудь.
Минуты три истеричного смеха, от которого Джон уже не мог стоять на ногах и сел на корточки. После накрыло тотальное безразличие. Слишком тёмное и глубокое безразличие, словно бы он лежал полумёртвым на самом дне океана, а над ним мили воды, через которые солнечные лучи не дотягиваются до дна. Лишь из далека виднеется намёк на солнце и какую-то жизнь сверху. Но эта жизнь непреодолимо далека от него. Внутренности его наполнены тяжёлыми камнями — всплыть нет никакой возможности. И всё, что остаётся — это смотреть на это размытое пятно солнца, и ясно понимать, что кислорода внутри лёгких больше не осталось. Понимать, что это последний миг, в который он имеет возможность смотреть на это солнце, как на вид из чердачного окна. Но этот миг ожидания затянулся. Ожидания того, когда уже этот миг закончится.
Если до этого у него была злость на Эхо — единственное чувство связывающее его с эмоциональной жизнью. Теперь не было и её, а только едкая пустота, которая вернулась словно с удвоенной силой. Настолько всепоглощающая пустота, что Джону собственное тело казалось онемевшим, как после анестезии. Бесчувственность стала ещё сильнее, чем прежде. Теперешнее равнодушие не сравнится даже с тем, с которым он выбросил свою фотокамеру в бездну. Джон только осознал, что и не вспоминает про камеру, руки не тянутся произвольно что-нибудь отснять. Он даже почти не помнит как это делается. Хотя дай ему в руки камеру — вспомнит. Только желания фотографировать не появится, и снимки получатся бездушными, как и он сам сейчас.
— Куда ты летишь так? Осталось насладиться результатом, — останавливал парня Финн, как только сделал своё дело.
— Нет, я не хочу смотреть на это.
— А как же сладостное наслаждение местью? Тем более это самая добрая и безобидная месть в мире.
— И бесполезная.
— А ты шёл сюда убить её, или как?
— Я? Шёл сюда? — резко остановившись и развернувшись лицом к Финну, воскликнул Джон. — Я пришёл сюда, потому что ты меня притащил. Я, не то чтобы мстить, я видеть её не могу.
— Чёрт! Прячься! Она же выходит, — воскликнул Финн и толкнул Джона в аккуратно подстриженный куст соседнего двора, куда залетел следом и пригнулся.
Отсюда было прекрасно видно веранду её дома, и этот мерзкий горящий комочек. Девушка вышла на веранду совсем не той красоткой с гордо поднятой головой и выглядящей на все сто. Вид её был удрученный, словно болезненный. И, увидев оставленный ей сюрприз, она не спешила избавиться от него. Она облокотилась о стену спиной и горько зарыдала. Навалившееся на неё отчаяние можно было увидеть из расстояния соседского куста — такую боль нельзя не заметить. И нельзя её ни с чем спутать — Джон уж точно не спутает. Он это чувство знает наизусть: он живёт в нём изо дня в день, смиряется с ним изо дня в день, и принимает как родное. И вот теперь Эхо душили слёзы, раздирая её изнутри. Но Джон не испытывал ни стыда, ни злорадства, ни сочувствия.
— А она точно в этой истории сука? — спросил Финн, который явно не ожидал такой реакции и пожалел девушку.
— Я уже и сам запутался, кто в этой истории сука, — беспристрастно ответил Джон.
— Будет неожиданно, если Беллами, — усмехнулся парень.
— Будет неожиданно, если Джаспер.
— А он тут при чём?
— То-то же.
— А! — с улыбкой воскликнул Финн. — Да, самый неожиданный поворот событий. Как в детективе, когда убийцей оказывается тот, кого и не думал подозревать. Тебя значит на шутки попёрло?
— Я больше не хочу чувствовать жизнь, — всё также ровно сказал Джон, словно и не слушая парня. Он смотрел на истерику Эхо, и раньше бы он даже позавидовал девушке. Потому что она может это выплеснуть наружу, а он нет. Теперь он осознал кое-что другое.
— Не хочу ни адреналина, ни страха, ни боли. Мне кажется, что если я верну эмоции, то боль захлестнёт меня настолько, что я не смогу из неё выбраться. Моя психика поставила мне барьер равнодушия, чтобы я не свихнулся окончательно. Моя защитная реакция спасает меня от боли, а я и здесь упрямлюсь, рвусь напролом, иду вопреки, пытаясь вернуть чувства. Но на самом деле мне это не нужно. Я не вправе решать даже за самого себя, раз я и сам не знаю, как мне будет лучше. С чего я взял, что знаю, как лучше будет другим? Я вправду жёсткий эгоист. Каким же я был слепым столько времени.