Клуб Алекса назывался «Кадваладар» и выглядел в точности так, как и может выглядеть клуб, носящий имя древнего валлийского короля. Он скрывался от посторонних за надежными дверями неподалеку от Сент-Джеймс-стрит, внутри – сплошь дубовая отделка, кожа и люди, занимавшие свои почетные кресла года эдак с 1922-го. Я понимал, что отвертеться от этого выхода в свет у меня не получится, тем более что Алекс организовал все ради меня, да еще в такой короткий срок, поэтому пошел вместе с ним.
Алекс оставил записку человеку, которого я принял за беззаветно преданного своему делу дворецкого, что позже к нам присоединятся еще гости, и повел меня вверх по устланной синим ковром лестнице из красного дерева, которая своими размерами напоминала лестницу в Хогвартсе. Затем мы прошли между мраморных колонн в зал, который, судя по табличке над входом, назывался «Залом Бонара Лоу». Людей там было немного, и Алекс попросил, чтобы нам выделили большую софу под еще более внушительных размеров портретом королевы.
Я уселся на стул неподалеку, чувствуя себя довольно неуютно, отчасти из-за того, что стул был на удивление жестким, хотя и стоил, наверное, дороже, чем мой ноутбук; а отчасти потому, что весь прошедший день обернулся для меня чередой неудач. Да и атмосфера этого клуба не позволяла толком расслабиться. Складывалось ощущение, будто комната обставлялась с учетом того, что у ее посетителей может случиться удар, если они узнают, что их империи больше не существует. Я никогда не видел такого количества люстр в одном месте, даже в оперном театре, куда меня однажды случайно занесло.
– Правда, здесь уютно? – с радостной улыбкой спросил Алекс. – Не хочешь чего-нибудь, пока мы ждем наших леди? То есть мою леди и твоего парня-леди?
– Я не уверен, что «парень-леди» – корректный термин.
– Я очень извиняюсь. Все никак не могу привыкнуть. Нет, честно говоря, я считаю, это ужасно мило, что ты гомосексуал. Просто я никогда не приводил никого вроде тебя в этот клуб. Сюда даже леди стали пускать только три года назад. Но, разумеется, они не могут стать членами клуба. Нет, замолчу, чтоб разум не померк[34]. Мне кажется, это так здорово, когда твоя леди – джентльмен! Вы можете ходить в одни и те же клубы, одеваться у одного портного, играть в поло за одну команду. Причем в прямом, а не в переносном смысле!
– Знаешь, – сказал я, – пожалуй, я чего-нибудь выпью.
Алекс откинулся на спинку софы и небрежным вальяжным жестом подозвал официанта, которого, я готов поклясться, десять секунд назад здесь еще не было:
– Как обычно, Джеймс.
– Эм, а что ты заказываешь обычно? – Опыт подсказывал мне, что на таких светских посиделках под «как обычно» может скрываться что угодно: от сладкого белого вина до живой селедки, которую нужно есть столовой ложкой.
Алекс тут же сильно смутился даже по его меркам.
– Понятия не имею. Никак не могу запомнить, как оно называется, но у меня не хватает смелости в этом признаться.
Через несколько минут нам подали стаканы, по форме напоминавшие цветок репейника, в которых была медового цвета жидкость, и я сразу подумал, что это какая-то разновидность хереса.
Сделав глоток, Алекс сморщился и поставил стакан на кофейный столик.
– Ну да, это оно и есть. На вкус – ужасно.
Мне очень хотелось поинтересоваться у Алекса, как так получилось, что его «обычным» напитком стало вино, которое ему совершенно не нравится, но испугался, что он честно ответит на мой вопрос. Как бы там ни было, но меня спасло появление Оливера. Он был весь из себя элегантный и строгий в одном из своих костюмов-троек – на этот раз темно-темно-серого, почти черного цвета – и я бы сильно покривил душой, если бы сказал, что не обрадовался, увидев его. Может, из-за того, что последние полчаса я провел наедине с Алексом, или потому, что Оливер единственный в этом месте не был пэром или тори, или пэром тори, или… да кого я пытался обмануть? Я просто был рад, что он пришел. И теперь я мог рассказать ему, как попытался наладить отношения с отцом, но его менеджер мне не поверил. Как какой-то сноб, к тому же еще и Кавалер Ордена Британской империи, прислал мне одно из тех писем, которые были буквально пропитаны скрытой гомофобией и на которые я уже порядком задолбался отвечать с вежливой снисходительностью. Как мы пили вино, которое ни один из нас не смог распознать, под королевским портретом размером с графство Корнуолл, и какой абсурдной казалась мне вся эта ситуация. В общем, я ужасно соскучился по нему.
И в этот момент я вдруг понял, что хоть мы с Оливером и решили изображать пару, но так и не договорились о правилах поведения на публике. Если, конечно, не считать за таковые что-нибудь вроде: «Не целуй меня» и «Хватит рассказывать всем, что это только обман». И вроде бы я должен был в ту минуту вспомнить о французских тостах, глупых сообщениях и о том, как мы лежали, держась за руки, в темноте. Но ничего не вышло.
Я встал с растерянным видом, а он с таким же растерянным видом остановился напротив меня.
– Здравствуй, эм… – он сделал слишком долгую паузу, – дорогой?
