Ей хотелось, чтобы у меня было много девушек, поэтому учила меня танцевать. По субботам мебель сдвигали к стенкам, и она мучила меня танго, твистами и фокстротами. При этом объясняла, как работают ноги, напоминала, чтобы я не тащил партнершу и удерживал визуальный контакт. Я же тогда размышлял об удалении жил и сухожилий из куска говядины.
В детстве я хуже всего переносил экскурсии. Мама вбила себе в голову, будто бы мир прекрасен, она бы и в Австралию полетела на крылышках, если бы не давние проблемы с бюджетом.
Каникулы наполняли меня страхом, поскольку мама считала, что каждый год мы обязаны ездить в новые места, опять же, в полной мере пользоваться свободным временем. Так что мы ездили в горы, на горячие источники в Чехословакии, и вот только, по странному стечению обстоятельств, не плавали на лодках.
Падение коммуны принес, к моему отчаянию, новые возможности.
Имеется фотография, сделанная под пирамидами. Мне шестнадцать лет, а рожа такая, словно бы я уксуса напился. А вот часовня черепов где-то под Прагой очень даже мне нравилась.
На уикенды мы на том чертовом "малыше" ездили в Куявы и в Хощно. Наконец я вырос, и мама пришла к заключению, что теперь мне придется шататься по миру самостоятельно, с приятелями. Дальше всего я добрался до Ополя, потому что там мы занимались кейтерингом на ярмарке по обустройству интерьеров или на чем-то подобном.
Ни разу она не привела домой мужчину, зато помню ее ночные выпады. Вечером она ставила мне сказки на видеомаге, подкрашивалась-подмазывалась под богиню, напевая песенки Водецкого, после чего исчезала из дома в своем красном плащике, окутанная душным запахом духов к ожидавшему под домом такси. Сынок, ежели чего, так в духовке стоит лазанья.
Утром я заставал ее на кухне, мама делала мне бутерброды в школу, и от нее пахло сигаретами. А когда я еще больше подрос, оставляла меня одного на одну или даже две ночи.
Знаю, что под начало девяностых годов при ней крутился один такой мужичок, который открывал очередные заведения с однорукими бандитами. По всему городу у него их было семь штук, и на Витомино заезжал на новеньком мерсе. В самом конце открыл пивнушку неподалеку от нас, на месте давней вулканизационной мастерской, и назвал пивнушку "Хеленой". Мать спросила, не поехала ли у него крыша, и любовь как рукой сняло.
Какое-то время она ходила с испанцем, с которым познакомилась на какой-то стоматологической конференции. Начала ездить куда-то под Барселону, объясняя это благотворным воздействием тамошнего климата. Ей было шестьдесят, испанцу чуточку побольше, а грудь у него была мохнатой, будто у барсука.
Мать погнала его, потому что ради нее ему нужно было развестись.
Еще ее полюбил некий экспедитор, у которого была большая квартира на Коперника. Она ездила к нему, знаю, потому что когда поздно возвращался, то заметил их у него на балконе, как они ворковали над бутылочкой вина.
Этот мужик как-то к нам зашел. Я открыл, а он стоял в костюме, что твой мормон, с букетом красных роз и дурацкой улыбочкой. Мать тут же запихнула меня вглубь помещения. Шепотом она обкладывала мужика, по какому это праву он сюда приперся. А в конце порекомендовала ему катиться колбаской.
Утром я застал эти розы в мусорном ящике возле дома.
Когда я был молодой, мне даже хотелось, чтобы мать с кем-нибудь связалась, чтобы такой тип приходил к нам ужинать и так далее. Мать была бы счастлива, а я обрел бы святой покой.
Потом она перебралась в виллу, я же остался на Витомине и утратил контакт с ее потрясающей личной жизнью. Знаю, что она ворковала по кафешкам с различными мужчинами, но, скорее уж слопала бы чашку, чем впустила кого-то из них к себе.
Сам я тоже весьма люблю свиданки. Наши с Кларой были полный вперед, в особенности, те поздние, уже в браке. Олаф засыпал, я готовил креветки с базиликом или даже самые обычные макароны с оливковым маслом и пармезаном, фрукты, заслонял окна, зажигал палочки с благовониями и красные свечи, мы одевались, словно бы шли в театр, лопали с тарелок, а потом – друг с друга – на постели оставались следы от клубники.
В теплые вечера я забирал ее на крыши домов, ставил там столик и два складных стульчика, а когда идей не хватало, брали жратву на вынос и шли к морю с бутылкой белого вина. А потом открыли "Фернандо", и все закончилось.
☼☼☼
Сегодня заезжаю на виллу, а там крутится какой-то дедуля в шерстяном пальто и в фуражке, надвинутой чуть ли не на нос. Он дергал дверь и тряс сеткой. Узнал меня и спрашивает, что там у пани Хелены, потому что до него доходят какие-то страшные известия. Он настолько взволнован, что я перестаю злиться.
Вру ему, что все хорошо, что вскоре она выздоровеет. Ведь так оно и будет, другого выхода нет, я не обдумываю его, не принимаю к сведению.
А мужик снимает фуражку, бросает тоскливый взгляд на темные окна и пожимает мою руку, как один развратник другому.
- Пан простит мне, что я так скажу, только ваша мать… ах, что за женщина! Какая женщина!
