Вижу его же на берегу океана, волосы еще мокрые, через грудную клетку пробегают шрамы; вытянутой рукой отец поднимает свежевыловленную треску и ужасно этому радуется. Отец над решеткой гриля, отец с книжкой в салоне, отец в светлом костюме, со стаканом и бычком, с Арнольдом Блейком и застреленной серной; со смеющейся мамой, которую он поднял на руки. Я же никогда не видел ее такой молодой. Сейчас мне следовало бы почувствовать нечто вроде нежности, а меня мучит только один вопрос: это точно отец или просто какой-то мужик?
Исследую линии улыбающихся губ и сравниваю с собственными; еще видно, что папочка - военный, я так прямо не держусь.
- А это наш дом в Крофтоне, - слышу я.
Гляжу на одноэтажный деревянный домик с большим внутренним двориком, с арочным входом и массой искусственных ставен, словом, на халупу, которых в Америке миллионы.
Сердце у меня начинает биться быстрее, потому что про отца и вправду написали в "Нью-Йорк Таймс", о чем узнаю с элегантно сохранившейся странички данного издания. Статья небольшая, в ней повторяется информация о бегстве, в ней не упоминается ни про американца, ни про Платона.
Мама набожно вскрывает красный конверт, вынимает колечко из белого золота, с крупным бриллиантом в облаке драгоценных камешков поменьше. Она крутит его в пальцах, словно археологическую находку, а у меня уже гудит в висках, нарастает странная, мальчишеская радость, что весь этот рассказ – правда, что все это случилось на самом деле.
В течение краткого момента я верю своей матери.
И верил бы дольше, если бы не дельфины.
Старик попросил руки матери в Норфолке, на уже знакомой военной базе.
У него все так же оставалась жена в России, тем не менее, он планировал новый брак. Почему? До этого я еще дойду; во всяком случае, он наверняка чувствовал, что его связь с матерью загнивает, вот он и начал ее спасать, как всегда он, по-дурацки, зато с бравадой.
Он не сказал, зачем они сюда едут, туманно намекал на фантастический сюрприз, так что мама ожидала самого худшего.
Отец снял номер в приличном отеле с видом на порт, затащил мать на джазовый концерт, после заказал в ресторане омаров и потянул сытую, подвыпившую маму на ту военную базу, где их уже ожидал офицер с пропуском.
Они шли мимо военных автомобилей, угловатых зданий с небольшими окнами и цветов в каменных горшках, над головами у них вертолет поднимал ящик на натянутых тросах. Маме все это казалось странным и чуждым, тем более, что старик тащил ее в глубину той гигантской, долбанной базы, куда вел их мужик в мундире, туда, где ждали контейнеры за сеткой и пара солдат над бассейном.
Солнце уже заходило. Один из этих солдатиков достал рыбину из ведра и поднял, держа за жабры, в вытянутой над водой руке.
Из бассейна стрелой выпрыгнул дельфин, схватил добычу и мгновенно, словно серебристый призрак, исчез.
У мамы отняло речь. Так, по крайней мере, она утверждает.
Всегда, когда у нее отнимает речь, она разражается массой хаотичных слов.
Ей вспомнилось, что старик уже разглагольствовал об этих дельфинах, поэтому засыпала его вопросами: видел ли он его только что, сколько их здесь и так далее. Папочка скорчил глупую мину.
- Да что ты говоришь, Звездочка? Дельфин, здесь? Это солнце тебе голову нагрело или шампанское?
У берега их ожидала маленькая лодка. Офицер, который привел их сюда, отдал салют и ушел.
Некрупные плавающие объекты у матери ассоциировались с чем-то не очень хорошим, но она вошла в ту лодку, мечтая только лишь о том, чтобы этот вечер наконец-то закончился. Старик взялся за весла, и они поплыли прямо на средину портового бассейна. За черными силуэтами судов краснело небо, лодка колыхалась, мама задремала.
Старик дернул веслами и забрызгал ее.
Под лодку подплыл дельфин с яркой упряжью на спине. Он выныривал, выпрямлялся и махал плавниками, словно бы сбежал прямиком из сказки Диснея. Маме он нравился, потому что был каким-то ебанутым и странным, с той дырой на лбу и глазами словно жирные полумесяцы.
Дельфин сделал сальто в воздухе и вынырнул уже возле матери, в длинной мордашке держал какую-то коробочку.
Мать осторожно протянула руку к этому сокровищу.
Кожа дельфина при прикосновении в чем-то походила на резину, только более нежную и теплую, говорит мама, так говорит рак, может это она прижималась к брошенным на солнце покрышкам?
В коробочке ожидало известное мне по фотографии колечко.
Старик упал на колени, чудом не перевернув лодку, и спросил, станет ли мама его женой. Его волосы пахли солью. Несуразный, придуманный дельфин хлопал ластами по своему животу.
- Коля обнял меня так сильно, словно бы мы шли на дно. – Мама закуривает сигарету, чего в моем присутствии никогда раньше не делала, она просто стреляет огнем из зажигалки и жадно втягивает дым в легкие. – Тогда мне казалось, что я должна больше всего радоваться. В ьсе, что мы сделали, вело к этому вот дельфину, лодке и колечку; ну что я должна была сделать, что? Ведь тогда, в тех Штатах мы имели лишь себя.
Мама просит, чтобы я на своем смартфоне запустил ей одну песню.
