Но в основном она торчала в библиотеке. Стоматология продвинулась вперед, появились пломбы, застывающие под воздействием света, самозакручивающиеся импланты и другие чудеса. По-английски она говорила слабее, чем остальная часть группы, к тому же была родом из страны, о которой почти никто не слышал, поэтому училась, сколько могла, и только ночью возвращалась в Крофтон, где ее ожидал разъяренный папочка.
- Мне это ужасно нравилось, то есть, не претензии твоего отца, а само обучение, - слышу я. – Я радовалась тому, что еду в институт, где голова проветривается. Я пересидела в той глухомани. Сколько можно смотреть вестерны? Я почувствовала, дорогой, что во мне имеется нечто, принадлежащее исключительно мне, что я наконец-то возвращаюсь к жизни.
Ничего плохого я ей не сделаю.
Мать требует очередного визита на виллу. При случае делается ясным, зачем ей был нужен письменный стол.
В течение последних недель она устраивала приватный архив и каталогизировала доказательства, которые подтверждали ее ложь.
Мать не была бы собой если бы согласилась, чтобы я прошелся по ящикам просто так. Она перечисляет три конверта – два желтых и один красный. Всего остального мне запрещено касаться. Все это она говорит с необыкновенно серьезным выражением на лице; голос ее будто годы назад, когда она умоляла меня не связываться с гастрономией – в конце концов, она дважды получила высшее образование, а мне не хотелось даже на аттестат зрелости сдавать.
Я ничего плохого ей не сделаю, это я имею в виду жену, до такого никогда не допущу, потому что я ведь совершенно не такой. И вообще, не делать никому ничего плохого мне в жизни удается легко, я не бухаю, никого не бью, и вообще в жизни тем, которые бьют женщин, я руки бы выламывал, а если Клара права, и я иногда поднимаю на нее голос, то теперь стану следить за собой, и никогда ничего подобного не сделаю, мои руки и рот ничего плохого никому не сделали и не сделают, мое сердце не бьется в такт с обидами и оскорблениями, но я вдыхаю воздух, пропитанный несправедливостью, ранее поглощенный различными плохими людьми, очищаю его в себе и выпускаю чистенькую, не делающую ничего плохого двуокись углерода, в которой продолжают жить редкие полезные молекулы кислорода.
Не бойся меня, сокровище, не бойся за меня.
Еду на Каменную Гору, клянясь самому себе, что перетрясу весь этот письменный стол и обнаружу следы, по которым пойду за правдой. Поднявшись же на второй этаж, чувствую, что вся отвага уходит, возникает впечатление, как будто бы в комнате установлены камеры (что вовсе не исключено), а из-под дивана поглядывает ротвейлер.
Впрочем, я ужасно спешу.
В ящиках стола нахожу множество писем, напечатанных на машинке на простом, грамотном английском языке. В них что-то об исчезновении, поисках доказательств. Еще попадаются удивительно тяжелая пара очков, ролики кинопленки и, что несколько неожиданно, использованный билет на концерт "Битлз". Эти ебаньки играли в Вашингтоне, в шестьдесят четвертом году.
Нахожу папки. Каждая из них запечатана наклейкой из "Божьей Коровки"[64].
Мне кажется, Клопсик, что ты пересаливаешь, но знаю, что Твоя забота исходит из самого сердца, это дело я закрою до конца недели, даже еще быстрее, и вот тогда вознагражу Вас за все. Да что там, может быть, я даже возьму отпуск, и все мы куда-нибудь поедем? Мы нуждаемся в этом. И я дам Тебе все, что только могу.
Маму я застаю в самом замечательном и здоровом состоянии.
Лежащей на кровати рядом бедняжке она поясняет, как необходимо подавать шампанское с коньяком и сахаром.
Увидев меня, она прерывает рассказ к явному облегчению этой другой старушки, впрыгивает в халат и тащит меня наружу. Жаркая осень. Мы прибываем под уже знакомый больничный архив, садимся, материнские ноги болтаются в воздухе, и тут до меня доходит, что цветные носочки были придуманы исключительно для нее.
Мать вскрывает те папки, высыпает фотографии, газетные вырезки, мы начинаем осмотр.
Каждый сын знает, что фотографии с кем-то из родителей нельзя проглядывать просто так, это же труд и священнодействие, словно бы мы исследуем манускрипты об эликсире жизни. Вот так же и сейчас. Мама не позволяет мне копаться в папке, касаться фотоснимков, она подсовывает их мне по очереди и поясняет, что, собственно, я вижу.
Она показывает мне на пса среди травы, с веселой мордой и лопочущими, словно паруса, ушами. Догадываюсь, что это Бурбон. А этот тип с ковбойским галстуком – это Арнольд Блейк.
Старик опирается спиной о "форд", щурит глаза на солнце, под рубашкой поло виден животик.
