Поначалу он пытался от нее отмахнуться. Вспоминал о том, что живут они хорошо, что он даже добыл деньги на кабинет. И неважно откуда, мама не обязана всего знать, а он, как и всякий настоящий мужик, сам борется со своими проблемами.
Каким-то образом, я его понимаю. А вот мама не понимала.
И тогда-то она стала угрожать, что уйдет, а точнее даже – выбросит его из дома, если отец не изменится. И тогда он рассказал ей про сны.
Мама вспоминает, что отец все время держался, но той ночью дрожал как ребенок, потел и сильно хватался за ее руки.
Он сказал, что его мучают кошмары, которых сам он не может понять. Начались они в Гдыне после того, как умер американец. А в Штатах усилились.
В этих кошмарах он брел через не кончающееся красное плоскогорье, где было полно гладких камней. Чужие солнца освещали планеты с множеством колец и рои метеоров. Еще он видел чужие города под стеклом, с огромными домами никогда не виданных им форм, которых он даже и назвать не мог; черные обелиски, выныривающие из моря, и достигающие звезд пирамиды. Он чувствовал холод и чуждость, от которой можно было умереть. Херня, короче.
Бывало такое, говорил он маме, что лежал в чем-то, что походило на стеклянный гроб, во всяком случае, он не мог пошевелиться и мчался, совершенно безоружный, среди туманностей. Он бил и пинал ту крышку, пытался ее прострелить, мог бы и себе в башку пульнуть, лишь бы проснуться.
В его снах звучали рычание машин и скрежет стали, а пахло фосфором.
Но самыми паршивыми, бредил он, были те сны, которых вообще невозможно было отличить от яви, например, будто бы он просыпался дома, в собственной кровати, и чувствовал, что обязан выйти наружу. Он останавливался на опушке и вдруг поднимался высоко-высоко в столбе белого света, так что видел отдаленные крыши и огни Вашингтона. После этого он приходил в себя в комнате без какой-либо мебели.
Там, в полумраке, вокруг него шастали фигуры, точь в точь похожие на американца на пляже в Редлоу. Они прикасались к нему, говорили разные вещи.
Сваливался он прямиком в свою кровать, просыпался и дергал свой живот.
И вот тут мы подходим к вопросу о натуре лжи.
Лгал ли старик матери об этих снах, поскольку желал пробудить жалость и сочувствие, чтобы потом спокойно накачиваться спиртным? Или, возможно, это врет мать, потому что, в противном случае, она выглядела бы полной идиоткой, вот и подклеивает к воспоминаниям эту космическую байду, поскольку таким вот образом она сохранит память о папе, как о добром человеке?
Продолжим… Еще имеется опция, что отца трахнула исключительно живописная "делириум тременс", вот он и пал жертвой собственной иллюзии, потому что в нем лгала водка.
И, наконец, я допускаю возможность миражей опухоли, разросшейся в маме: это она придумала отца с его иллюзиями, а снимки из письменного стола показывают кого-то другого.
Короче, приблизительно такие вот карты лежат на столе.
А под конец всей этой сказочной истории старик признался, что самое паршивое – это зов, который он слышит во снах как чистую, нечеловеческую волю, что-то болтающую в голове: иди со мной.
Я исследую, что, собственно случилось.
Сижу в кухне и собираю масло от селедки на кусок багета.
До недавнего времени я считал, что мать и вправду пыталась сбежать с каким-то русским, только их перехватили в море.
Я видел фотографии из Америки, следовательно, это не может быть правдой.
А может так: не было никакого пришельца, мой старик не был капитаном, а только лишь кем-то вроде Платона. Свистнули лодку, свалили в Штаты, где отец до смерти упился. И, кто знает, а не мать ли его убила? Отец лежит под каким-то деревом в штате Мериленд. А ей он оставил неожиданность, то есть – меня. Поэтому мать и вернулась в Польшу.
Фотографии из Америки подделаны, имеются люди, которые делают подобные вещи: именно такая мысль приходит мне в голову, я же пытаюсь заткнуть ее какой-нибудь другой.
Ладно, возьмем по-другому: мать блядовала с кем-то могущественным, с каким-то советским дипломатом, тот возил ее по миру, вполне возможно, сам он немножечко шпионил, а потом мужик сплавил ее, отсюда фотки и огромная ложь. Никакая женщина не простит того, что ее бросили.
У меня нет брата Юрия, я сам Юрий, родился в Ленинграде, а мой отец умер еще до моего рождения, поскольку отец изменял маме с некоей Хеленой Крефт, и она, моя настоящая мать, застрелила отца, а сама повесилась в тюрьме. Я остался сам. Меня приютила Хелена, потому что ее мучила совесть, кроме того – я ведь единственное, что осталось у нее от старика. Таким вот образом я очутился в Польше; так и действительно могло быть, вот только даты плохо сходятся. Но все же…
Составляю анаграммы. Выписываю всех тех, кто только появлялся в этой истории, в том числе и отца с двумя фамилиями и именами, Платона и даже несчастного Зорро; оставляю выписанные на листочках инициалы, отбрасываю дубли, все оставшееся сопоставляю одно с другим, на это уходит куча времени, не все буквы склеиваются, играю, пока позволяет противник.
Результат отглагольный и беспокоящий.
