Я торопливо вела его по тропинке: я толкала, он спотыкался и сыпал ругательствами. Потом у него из руки выпала бутылка. Мой мозг не успел осознать, что бутылка лежит на тропинке: я наступила на нее и завалилась вперед лицом, в полете толкнув на землю Сета и сама рухнув в грязь на правое бедро и локоть. Мелочи: слабо сжатая рука пьяного мальчишки, выпавшая из нее бутылка, растянутая лодыжка, разорванный рукав платья. Но часто именно маленькие судьбоносные повороты меняют нашу жизнь раз и навсегда: манящий зов свистка угольного поезда, вопрос, заданный незнакомцем на перекрестке, коричневая бутылка, лежащая в грязи. И можно сколько угодно убеждать себя в обратном, но моменты взросления невозможно тщательно отбирать подобно самым спелым и аппетитным персикам на ветке. В непрекращающемся ковылянии к собственному “я” мы собираем тот урожай, какой имеем.
С минуту я потерянно лежала в пыли. Сет тихонько рассмеялся, а потом притих. По лодыжке кругами расходилась боль. Когда я осторожно приподнялась от земли, меня вдруг подняли на воздух руки Уила – с той уверенностью, с какой жених подхватывает невесту. И хотя никакого порога тут не было – только поле поникших золотарников и высокой колючей травы, – я запомнила это мгновение как наш вход. Я не вздрогнула от испуга, когда он меня коснулся, не стала противиться его нежному объятию, когда он с легкостью поднял меня и прижал к своей перепачканной углем груди, не стала глупить и пытаться встать на ногу с уже опухающей лодыжкой.
– Ты шел за мной, – просто сказала я.
– Ага, – коротко ответил он, глядя вниз на Сета, который лежал на боку на краю тропинки, без сознания. – Что с ним будем делать?
– Да ни черта не будем делать, – сказала я, чем развеселила Уила.
“Ни черта не будем делать”, – повторила я про себя, потрясенная собственным бунтом – на словах и на деле. Я оставлю братца спать в грязи. А меня понесет на руках незнакомец.
Я задрожала. Не знаю, от боли, от злости или от первых искорок любви, – или от всего этого сразу, но я тряслась всем телом, как будто Уил выдернул меня из замерзшего пруда. Я что было сил обхватила его жилистую шею, и он пошел. Голова его слегка покачивалась от напряжения, как будто он кивал, соглашаясь. У него на руках я чувствовала себя невесомой, как ребенок, – и как ребенок ему доверяла. Это было совсем на меня не похоже – с такой готовностью принять помощь и защиту и ничуть не усомниться в искренности намерений незнакомого человека. И все же той девушкой, которую он нес на руках, была я. Мы шли по тропинке, которой я ходила всю жизнь, но сейчас я двигалась по ней способом, которого раньше не знала, и у меня было ощущение, будто все вокруг немного преобразилось. Отец, наверное, к этому времени уже ждал нас на ферме, и дядя Ог наверняка сидел в инвалидной коляске у окна или на парадном крыльце – он почти каждый день так делал, и оба они могли вот-вот увидеть, как меня несет через поле незнакомец. Я столько лет боялась отцовского осуждения и гнева дяди Ога, а сейчас мне было плевать на то, что они подумают и как отреагируют. В сравнении с безбрежностью плеч и рук Уила, удерживающих меня, папочка и Ог, их власть надо мной и забота о приличиях – все съежилось. Даже горы, окружавшие нас, даже грозящее наказание казались мне чем-то ничтожно малым.
В то утро я вышла из дома обычной девчонкой, которую ждал самый обычный день. Я пока не умела определить, что за новый маршрут разворачивается передо мной, но знала, что домой возвращаюсь другим человеком. Я испытывала те же чувства, какие, должно быть, испытывали первооткрыватели из наших школьных учебников, когда, плывя по морю, раньше казавшемуся им бескрайним, вдруг замечали вдали таинственный берег. Внезапно я оказалась Магелланом собственного внутреннего мира и понятия не имела, что же такое только что открыла. Я опустила голову на широкое плечо Уила и гадала, откуда он и кого там оставил, а еще – надолго ли бродяги задерживаются на одном месте.
Вот показался белый фермерский дом, за ним – полуразвалившиеся курятники, свинарник и залатанный серый сарай, в котором хранились инструменты, ведра и наш мерин Авель. Ни постройки, ни заборы не красили с последнего лета перед аварией. На ферме с тех пор вообще мало за чем был толковый присмотр, и теперь, пять лет спустя, без кузена Кэла, который занимался всем мелким ремонтом, и без мамы, которая всем заправляла, ферма будто превратилась из белоснежной наволочки в старый мешок для картошки. Причем превращение это происходило настолько постепенно, что я даже толком его не осознавала до этого момента, когда попыталась взглянуть на представшую перед нами картину глазами Уила. Вся моя жизнь была в этой самой ферме, и, когда он взглянул на нее впервые, я почувствовала себя жалкой и убогой.
Мне хотелось сказать: “Вообще-то мы не такие… Ну, то есть я не такая… Просто произошла авария, и…” Но вот оно лежало перед нами, доказательство – окончательное и бесповоротное провозглашение падения моей семьи.
