По-прежнему не открывая глаз, он пел о том, что остается со мной, даже если я не
вижу его и не слышу. Он признавался в боязни никогда не прикоснуться ко мне и не
испытать уже пережитого. За финальным куплетом последовал длинный проигрыш, и
Келлан, кусая губу и не поднимая век, запрокинул голову и сразу склонил ее. Девицы вокруг
завизжали, но мне было ясно, что он не пытался никого соблазнить. Ему было больно. Думал
ли он обо мне, о наших днях вместе – проплывали ли эти картины перед ним так же, как они
возникали передо мной?
Мне хотелось дотянуться до него, но он был слишком далеко, а Дженни и Анна все
держали меня, наверное боясь, что я удеру. Но я не могла сдвинуться с места. Только не
теперь, когда он заполнил мои уши, глаза и сердце. Я была в состоянии лишь восторженно
смотреть на него.
Ребят я даже не замечала и не имела понятия, видно ли им меня. Я позабыла и о толпе,
а в следующую минуту уже едва ли могла различить сестру и Дженни, сверливших меня
взглядами. В конечном счете я перестала чувствовать даже их руки, и, если бы те разжались,
я вряд ли обратила бы на это внимание.
Когда проигрыш завершился, Келлан наконец открыл свои нечеловечески прекрасные
глаза. Вышло так, что лицо его было обращено вниз, и первым, что он увидел, стала я. Даже
со своего места я ощутила шок, содрогнувший все его тело. Темно-синие глаза расширились
и мгновенно остекленели. Рот приоткрылся, и весь он застыл. Он выглядел совершенно
потерянным, как будто пробудился в иной вселенной. Взор его обратился ко мне, и по моим
щекам потекли слезы.
Следующие строки он исполнял сдвинув брови, как будто не сомневаясь, что грезит.
Инструменты в этой части не звучали, и голос Келлана ясно звенел в помещении и в моей
душе. Он повторил слова о том, что я была ему светом, и на его лице отразилось
благоговение. Голос уплыл по волнам вступившей музыки, но это выражение не исчезло.
Я не знала, чем отозваться, кроме как слезами, и смахнула их, едва осознала, что руки
и вправду были свободны. Теперь я понимала, на что призывала меня взглянуть Анна. Это
была самая прекрасная, самая душераздирающая песня, которую я когда-либо слышала,
гораздо напряженнее и чувственнее всего, что он пел раньше. Все мое тело горело
стремлением утешить его. Но мы по-прежнему лишь созерцали друг друга: он – со сцены, а я
– с танцпола напротив него.
Фанатки завелись с недюжинной силой, ребята же ждали, когда Келлан даст знак
начинать следующую композицию. Он этого не сделал. Наше безмолвное переглядывание
продолжалось, и в баре воцарилась неестественная тишина. Я увидела, как Мэтт подался к
Келлану, тронул его за руку и что-то шепнул. Тот не отреагировал и продолжал таращиться
на меня, приоткрыв рот. Наверняка фанатки тоже глазели на меня и гадали, кто я такая, что
так приковала его внимание, но мне в кои-то веки не было до этого дела. Важен был только
он.
В итоге из колонок раздался голос Эвана:
– Эй, внимание. У нас перерыв. А пока… Гриффин всем проставляется!
Бар взорвался улюлюканьем, когда позади Келлана что-то метнулось к Эвану,
восседавшему за барабанами. Вокруг меня грянул хохот, который я едва слышала.
Толпа чуть рассеялась, едва тройка «Чудил» спрыгнула со сцены и растворилась
среди публики. Но Келлан не шелохнулся. Он пристально изучал меня, выгнув бровь. Мои
нервы вконец расстроились. Почему он не соскочит и не обнимет меня? Из песни следовало,
что он страдал… но из действий?
Я шагнула к нему, решившись быть ближе, даже если придется запрыгнуть на сцену.
Он глянул в сторону поверх редевшей толпы, и на лице его сменилась гамма чувств. Это
напоминало чтение книги: недоумение, радость, гнев, горе, блаженство и снова недоумение.
Быстро глянув вниз, Келлан втянул в себя воздух и осторожно спустился ко мне. Мое тело
гудело, стесненное запретом дотронуться до него. Он подступил ближе, и на какой-то миг
наши руки соприкоснулись. Меня пронзило током, а он сделал резкий вдох.
Измученный, Келлан убрал костяшкой пальца слезу с моего лица. Я опустила веки,
негромко всхлипнув от его прикосновения. Мне было наплевать на свой вид, вероятно
ужасный: с усталыми и налитыми кровью глазами после бессонных ночей, с растрепанными,
вопреки стараниям сестры, волосами и все еще в «траурном» облачении – неказистых
домашних брюках и драной футболке с длинными рукавами. Все это не имело значения: он
прикасался ко мне, и это оказывало свое обычное действие. Положив ладонь мне на щеку,
Келлан приблизился еще, и теперь наши тела соприкасались. Я дотронулась до его груди и
облегченно выдохнула, ощутив, что его сердце колотилось не меньше моего. Он испытывал
то же самое.
Тут кое-кто из фанаток счел, что у них есть полное право встрять в нашу интимную
сцену. Я открыла глаза, когда какие-то девицы затеяли толкаться. Келлан придержал меня, а
затем вывел из столпотворения. Большинство девах смирилось с поражением и оставило его
