– Простите, мой Господин, – она виновато опускает взор, и я вижу, как ее тело постоянно выдает ее. Еще чуть—чуть и она повиснет на моих бедрах, резко сдерет полотенце и нападет на мой член – лишь бы доказать то, что она искусная гейша.
– Я исправлюсь…
– Не стоит, – завязываю полотенце крепче, мысленно подумав про себя, что «у меня не стои́т». – Мне это не интересно, – направляюсь к выходу из хамама. Сразу за дверью расположен лифт, ведущий в мой кабинет. Пару минут, и я оказываюсь в уединенном пространстве, воплощающим мое представление об идеальном уголке интроверта, каковым я и являюсь.
Мне не надоел вид, открывающийся из моей великолепной тюремной камеры. Так я называю этот остров и особняк. А как иначе назвать место, из которого мне невозможно свалить. И то, что я являюсь мертвым для всего мира – не единственная причина. Оглядывая кабинет в современном минималистичном стиле с преобладанием темных тонов, медленно подхожу к рабочему столу, предвкушая зрелище, которое меня ждет.
Одна лишь мысль о том, что сейчас я увижу ее, будоражит меня куда сильнее того мясца, что я видел в парной.
Огромные панорамные окна от пола до потолка, открывающие захватывающий вид на величественные скалистые горы, покрытые зеленью, кажутся мне увлекательными декорациями к сегодняшнему просмотру.
Опустившись в широкое кресло, я сперва надеваю часы – я не могу жить без этого аксессуара и снимаю его крайне редко. Я держу в руках истинное произведение искусства и осознаю глубокую связь с родом Торнтон, которые создали целую империю часов и украшений для элиты.
На моих написано мое имя: «Кэллум Торнтон», и я знаю, что дедушка лично наносил эту гравировку на задней стороне циферблата. Данный аксессуар выполнен из белого золота, изящные линии его дизайна безупречны от деталей до их полировки. Мой дед был непревзойденным мастером, и его я уважаю намного больше своего дяди, который родился не только с золотой ложкой во рту, но и со звездной болезнью. Мой отец умер, когда я был ребенком, и воспитывался я в основном дедом. Мать потухла после внезапной смерти папы и никогда эмоционально не участвовала в моей жизни. А потом ушла вслед за ним.
Любуясь тем, как римские цифры, искусно выгравированные и заполненные черной эмалью, контрастируют с нежным фоном, создают ощущение глубины и объема, я надеваю их на запястье. Кожа крокодила приятно соприкасается с кистью, и я окончательно расслабляюсь.
Эти часы – не просто инструмент для наблюдения времени. Они являются символом престижа, истории и семейных ценностей, воплощенных в драгоценном металле и камнях.
Завершив свой традиционный ритуал, я включаю ноутбук, откидываясь на кресло.
– Чем сегодня занималась, маленькая мятежница? – усмехаясь, просматриваю записи Авроры за день. – Это я уже видел.
– Покажи настоящее время, – приказываю я, и мне открывается запись с ее видеорегистратора. Аврора в машине. Я слышу звук капель дождя, ритмично ударяющихся об лобовое стекло ее машины. – Покажи себя, девочка, – чувствуя себя чертовски хреново за это нежное «девочка», я сжимаю зубы, надеясь на то, что Ава услышит меня или почувствует.
Это невозможно, но мне бы хотелось… чтобы она реагировала на мое тело так же, как и я на ее.
Несмотря на мою агрессию, направленную на девчонку, она меня триггерит. Я не равнодушен, а это уже что-то.
Совратить на умоляющий о большем поцелуй хорошую девочку – куда интереснее, чем трахнуть готовую на все шлюху.
Я не вижу ее лица, только капюшон, закрывающий мне обзор на Аву, поскольку она сидит, уткнувшись лбом в руль. Судя по тому, как трясутся ее плечи, она плачет, точнее, пытается заплакать.
– Оу, тебе так больно. Я предложил тебе лекарство. Твое лекарство у меня, – произношу я едва слышно, не прекращая наблюдать за ней.
Мисс Хейз издает гортанный рык, переполненный болью и отчаяньем, и вдруг резко поднимает голову, бросая взгляд прямо в камеру.
– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Я даже заплакать не могу! Господи, дай мне хоть одну слезинку! Я настолько жалкая, что даже не могу заплакать, – сотрясая воздух, возмущается она. Лицо ее искажает гримаса боли, но глаза едва мокрые. – Настолько жалкая, что не достойна даже предсмертной записки…
Два темных омута, затягивающих в свои зыбучие пески. Я никогда не встречал таких пронзительных глаз. В тот день, в зале суда, она посмотрела на меня так, что весь мир перестал для меня существовать. Словно просканировала насквозь, словно всего лишь на миг допустила обо мне новые мысли, заглянув за грани образа идола в «семерке дьяволов», и увидела настоящим. Но было уже слишком поздно.
Ее зрачки расширяются, пока она судорожно снимает с себя толстовку, оставаясь в белой майке. А я смотрю в ее глаза и не могу визуально насытиться горьким шоколадом, теряя контроль.