Солируя зычным баритоном, Потап вдруг с неудовольствием сообразил, что знает слова лишь первого куплета и половины припева. Чтобы не опозориться перед соратниками, к концу куплета он заметно убавил звук и сосредоточил свои усилия в основном на акомпанементе. Эфиоп держался молодцом. Несмотря на то что песню Гена слышал впервые в жизни, он все же энергично разевал рот и довольно громко подвывал на затяжных гласных.
простонали подпольщики. Припев исполнили дружно и с воодушевлением, но уже со второго куплета Потап заметил, что поющие один за другим переметнулись на его сторону, поддерживая только мотив. Лучше всех текст знал Сидорчук. С оскорбленным видом он пропел еще три строчки, после чего
Рассредоточиваться было велено по законам конспирации: перебежками и вприсядку. На прощание товарищ Степан лично жал каждому руку, а председатель советовал держать язык за зубами в целях безопасности. Откуда именно может исходить угроза, он не уточнял, но, высвобождая потную ладонь из клешней негра, запачканных, должно быть, по локоть в крови, каждый член тайного общества и так все понимал. "Настоящий зверь", — думал Куксов, содрогаясь.
В отличие от остальных подпольщиков Игнат Фомич покинул явку, находясь в восторженном настроении. Ему хотелось петь, но он не знал, что петь. В голове его клокотали обрывки пионерских гимнов, шум аплодисментов и почему-то голос артиста Матвеева. По крышам катилась луна. Тишина стояла поэтическая — самое время для творчества. Игнат Фомич решил использовать душевные порывы и срочно сочинить стих. Он даже внутренне поднатужился и сжал кулаки. На лбу его вздулась вена. Наконец пришли первые слова:
Последними с конспиративной квартиры ушли старатели.
— Не понимаю, — бормотал африканец, следуя за бригадиром, — зачем нам нужны эти люди? Не понимаю…
— Не понимаете, учитель? — весело отозвался Потап. — Тогда позвольте задать вам один сугубо интимный вопрос: какова ваша грузоподъемность?
— А зачем сразу обзываться?
— Я не обзываюсь, я спрашиваю: какой вес ты можешь поднять и унести? Полагаю, килограммов пятьдесят, не больше. Так?
— Смотря что нужьно нести.
— А какая разница? Ах да. Ну, к примеру, золото.
— Золота унесу больше, — резонно заметил Тамасген.
— Понимаю. Ладно, возьмем в расчет человеческую жадность и помножим, следовательно, твою грузоподъемность на полтора…
— На два, — с уверенностью сказал эфиоп.
— На два?! — удивился Потап, с нескрываемым уважением посмотрев на компаньона. — Извини, я тебя недооценил. Итак, на два. Итого — сто кило. Прибавим к твоей жадности еще и мое хорошее отношение к драгоценным металлам и получим в сумме двести пятьдесят кило. Ровно столько золота мы с тобой можем унести. Ну и что? Все это несущественно. Вопрос стоит принципиально: что делать с остальными тоннами? А именно в тоннах, — чекист перешел на шепот, — именно в тоннах, по моему убеждению, следует измерять нашу будущую добычу. А брать, как ты сам понимаешь, надо все сразу. Распиливать вождя на кусочки и переносить эти кусочки ведрами нам никто не даст. Так что без посторонней помощи не обойтись. Потребуются рабочие руки и техника.
— И эти люди будут нам помогать?
— Будут, если только сами этого не будут знать.
— Как это?
Потап промолчал, давая эфиопу возможность додуматься до всего самому. Минут пятнадцать старатели шли молча. Уже в подъезде дома № 12АБ бригадир сжалился и поделился своими соображениями:
