И люди, живущие здесь, хоть и видели всю успешность корпорации веры, но покорно отдавали дань за право чтить свои традиции. Как понималось мне, верующий человек имеет храм внутри себя и может без труда обойтись без кормления разукрашенной излишками системы. Но тамошние люди, будучи реализованными внутри своих заборов, теряли нить социальности. Им необходимо было хоть как-то понимать свою причастность к обществу. Потребность объединяться выразилась у них в виде почитания традиций и верований, чем не замедлила воспользоваться инициативная группа монохромных пингвинов, раскрашенных золотыми крестами.
Вся эта катавасия с религией то и дело взрывалась шумным празднованием, при котором, как оказалось, работать – это грех.
– Ты что, Филипп, сегодня же праздник, работать нельзя! – удивленно говорила мне пышная работодательница.
– Ой, точно, я забыл! – отвечал я, скрывая изумление, и шел посмотреть на празднование пушистых веток ивы, как я понял, аналога пальмовой ветви в христианстве.
Как могла возникнуть взаимоисключающая связь между двумя благородными занятиями, трудом и поклонением, было совершенно не понятно.
Отдельной темой стоит отметить внешние проявления праздника. То, что праздничность одежды сплошь и рядом сопровождалась блестками, отливом и разнообразием ярких цветов – это дело вкуса и традиций. Кроме того, мишура переплеталась со своеобразными вышивками ручной работы на одеждах, чем всему виду придавался особый, весьма приятный колорит. Но что я никак не смог логично себе объяснить, так это традицию в праздник красить в белое некоторые элементы улиц. Выйдя как-то раз по направлению к библиотеке, я обратил внимание, что большая группа людей в оранжевых жилетках оживленно мазюкает чем-то стволы деревьев и бордюры. Мной с удивлением было обнаружено, что эта процедура делалась уже много лет. Влияние ритуала было видно по ещё не покрашенным деревьям. Их стволы на высоте метра – метра двадцать от земли были значительно чище и ровней того, что было выше. Это свидетельствовало о регулярности операций по покраске и пользе её для коры дерева. Жаль только, что дерево красилось не все, а до определённого незримым стандартом уровня.
После высыхания нанесенная сероватая жижа светлела и приобретала ярко-белый окрас, очень чистый и свежий. Скорее всего, эта традиция пошла от необходимости защитить кору ещё не проснувшегося дерева от ожогов жарких весенних лучей. Но это нужно было делать месяцем ранее, а не к празднику. И ко всему прочему, покраска бордюров не вписывалась ни в одно логичное объяснение. Красился в белое любой бортик, выступающий из земли, будь то бордюр дороги или поребрик клумбы или дерева. Для того чтобы объяснить абсурдность происходящего, стоит рассказать, что эти торчащие из земли конструкции не имеют ничего общего с нормальными деталями парка или дороги. Если мы говорим о бордюре, то это не ровненькая кромка дороги, уходящая вдаль, как рисует привычное воображение. На самом деле бордюр дороги там – это криво положенные бетонные выступы, с обгрызенными краями, зачастую рассыпавшиеся камешками гравия, а иногда просто уходящие одной стороной под землю. А сверху такая конструкция присыпана грязным песком, спасавшим автомобили ото льда всю зиму.
И вот пришла весна, и люди в ярких жилетах сметают как могут грязь с этих шедевров архитектуры и красят выступ в белый цвет, который продержится на поверхности не больше пары дней, максимум неделю. Там, где нет бордюра, красится предполагаемое место его размещения, прям по земле, ведь нарушение белых линий не должно вызвать ощущение отсутствия праздника. Я даже не знаю, что должен испытывать человек, правильно оценивающий происходящее событие: жалость, уныние, может, немножко печаль. Но для всех людей вокруг белеющие кромки убогости предвещали праздник, на серые улицы выходило подобие красоты.
– А что это они взялись красить всё вокруг? – спросил я у Валентина, на что тот, удивленно на меня посмотрев, ответил:
–В смысле, что красить?! Так ведь праздники скоро!
– А, точно, я такой рассеянный! – пытался смягчить недоумение я, понимая, что вопрос задевает глубинные нормы жизни. А Валик настороженно повторял все то же утверждение:
– Ты, Филипп, явно не из этого мира. Непонятно, как ты вообще ещё в состоянии здесь находиться, а не на своей Альфа-Центавре! И говоришь ты как-то странно.
– Да нет, видно, воспаление перешло на голосовые связки, нужно показаться врачу, – отвечал я, догадываясь о проявлении акцента сквозь шепелявое сюсюканье моего перекошенного лица.
