- Хочешь, себе забери, - выдавил Илья.
- Заберу… Он прикольный!
- Черт!
Макаров провел ладонью по волосам, стряхивая воду, отвернулся к плите, зажег конфорку – не с первого раза, но получилось. Набрал воды в джезву и поставил ее на огонь. Не оборачиваясь, спросил:
- Кофе будешь?
- Нет, - Веник взял в руки Францевича, довольно начищавшего мордочку, пристроил под пиджак. – Бывай, Макаров. Очухаешься – зови в гости.
Илья обернулся, в мгновение оказался возле него и выдрал кота из рук. Как это вышло, и сам толком не понимал. Для чего – тем более.
Отдать кота.
Смыть краску со стены.
Поклеить обои.
Завезти оставшиеся вещи ее матери.
Набраться мужества.
План прост до зубной боли, но поделать с собой он ничего не мог. Держал в руках теплого, трепыхающегося кота, возмущенно фыркающего и пытающегося вырваться, как он сам несколькими минутами ранее – из-под крана. И думал только о том, что Алька этого зверюгу любила. И о том, что Алька любила его. Должна была любить. Не могла не любить.
Макаров мотнул головой, смахивая рой мыслей, которые зажужжали в черепушке, заставляя его снова испытывать болезненные ощущения. И проговорил:
- Резюме я тебе потом сам завезу. Все нормально.
Громов ухмыльнулся и свалил так же самостоятельно, как заявился в его квартиру.
А Макаров остался стоять посреди кухни, пытаясь справиться с диким желанием прекратить все это – просто позвонить Алисе и спросить, какого хрена в ту ночь от Ника она вернулась к нему.
Почему-то именно это засело в нем занозой, причиняющей боль. И вытащить не получалось, и грозило воспалением. Впрочем, воспаление определенно уже случилось.
Следующие два дня он провел как в тумане, но больше уже не пил. Хотя и есть не мог. Вид еды вызывал отвращение – его все еще мутило. Впрочем, еда – это громко сказано. Из не испортившегося в холодильнике остались только яйца на дверце. А мысль о яичнице снова поднимала в нем волну, заставляющую внутренности сжиматься в спазме.
Так и сидел на месте. То спал, то не спал, то изучал проклятую стену с потеками и смытым муралом. И дышал воздухом, льющимся из открытых окон, удивляясь тому, что совсем не холодно. В сравнении со всем остальным это имело наименьшее значение. И он до сих пор путал время суток, не задумываясь, который может быть час.
Утро пятницы встречал на крыше. Смотрел на окна домов, слышал, как переругиваются дворники, смачно матерясь, но при этом не теряя веселого тона. Из чьей-то квартиры уже звучала музыка. И редкие машины проезжали переулком, оглашая мир вокруг недовольным ревом. Илья снова начал слышать звуки. И снова начал различать мир вокруг – пусть и бескровный, бледный, едва шепчущий о том, что он существует, что есть не только четыре стены. Он успел об этом забыть за последние дни. Может быть, потому что остался один. Ничего и никого не хотел.
Одно знал точно – никогда в жизни он не был счастливее, чем в те месяцы, когда у него была Алиса. Несмотря ни на что. Все отступало на второй план.
А теперь все рухнуло. И он впервые осмелился произнести это – пусть только мысленно.
Рухнуло. Оставалось лишь признать.
Макаров медленно спустился в свою квартиру. Подошел к тому месту, где все еще валялся разлетевшийся в куски телефон. Поднял детали с пола и собрал. Включил. Стал ждать информации о пропущенных. И дождался нескольких смсок. Дважды звонила Мышь. Восемь раз – мать. Один – отец.
Алька больше не звонила.
С чего бы ей теперь звонить, если он до этого трубку не брал? Все предельно ясно.
К горлу снова подкатила тошнота, Макаров судорожно глотнул. И, не понимая, что и для чего делает, набрал ее номер. Оператор сообщал, что абонент недоступен, а он никак не мог понять, почему. И не отдавал себе отчета в том, что умоляет Альку включить телефон. Будто нет ничего более важного на свете, чем ее ответ сейчас.
Нужно быть полным идиотом, чтобы надеяться. А он набирал ее и надеялся. Постоянно, безостановочно, будто сошел с ума. И даже не задавал себе вопроса, для чего ему это нужно.
Помнил только ее взгляд, когда она собиралась и убегала от него.
Разве можно таким взглядом смотреть, когда не любишь? Его тогда пробрало. Пусть и не дал себе расплыться по полу. Но задело – до самого нутра задело. Она ведь ждала до глубокой ночи. Он это как-то сразу понял, когда увидел пиццу, стоявшую на столе. Потом просто собрал все в пакеты и выбросил – видеть это свидетельство ее ожидания было невыносимо. А сейчас вдруг всплыло – и уже не отделаться.
Любила же она его? Говорила, что да… Можно ли отдаваться с такой страстью, как было в их последнюю ночь, не испытывая никаких чувств? Он ведь помнил, помнил это ярче всего остального.
И снова все обрывалось об единственное, что неустанно подбрасывал разум. Такой она была с ним после Ника. Не состыковывалось. Не увязывалось одно с другим.
