– Иди ты! – озлился Гошка. Свернул в улицу и пошел размашисто, втянув голову в плечи, подражая старым морским волкам.
Дома было тихо и чисто. На столе лежала записка, полная ахов по поводу его внезапного исчезновения.
Думая о Вере, он вспомнил вчерашнего пограничника и немного развеселился. Все-таки это была его идея: если уж отдавать Верку замуж, то за человека, который мог пригодиться. Он и книжку выкинул только потому, что увидел зеленую фуражку.
Гошка разлегся на своей раскладушке и принялся мечтать о том, как этот пограничник, потеряв голову от любви к Верке, пойдет в партком пароходства хлопотать за него, как возьмет его на поруки. И тогда снова – здравствуй, море! И лимонно-банановые джунгли с синими лагунами, и россыпи огней на неведомых берегах, утонувших в ночи, и манящее сияние реклам в портовых городах, где все тебе улыбаются: бармены из-за стоек, девочки из-за штор…
Его разбудило солнце. Вот чем хорош этот город, так непостоянством погоды. Отгудит шторм с дождем и снегом, а на другой день – солнце во все небо. А то повиснет облачная борода на вершинах гор, и полетит на город соленый дождь из брызг, сорванных с волн в бухте. А бывает, обрушивается ледяной ветер. Тогда брызги замерзают на лету и повисают сосульками на набережной, на бортах пароходов, на балконах домов. А то набегает «моряк», как сегодня ночью. Тогда мальчишки, несмотря на дождь, собираются на набережной смотреть волны, остервенело бьющие в стенку. Этот ветер капризен, как моряк, полгода не сходивший на берег, – затихает так же быстро, как и налетает.
Гошка посмотрел на сверкающие мокрые крыши, потянулся, закурил и задумался: куда податься? На толкучку не хотелось. Противны были сегодня знакомые ухмылочки всех этих Вадиков, Эдиков, Шантаклеров и Булочек. Сегодня хотелось в порт. Он побрился, нацепил галстук, чтобы как у людей, погляделся в зеркальце и вышел. Быстро сбежал к морю, пошел вдоль бухты, мимо ворот лесного и рыбного порта, мимо нефтепирса, туда, где постройки, загораживающие бухту, расступились и открывалась панорама с портальными кранами, высоко занесенными над пароходными трубами. Гошка любил это место. И теперь он остановился у парапета набережной, закурил и жадно уставился на блескучую, уже успокоившуюся после ночного ветра гладь бухты, пересеченную вдали темной полоской мола, на буксировщиков, словно бы присосавшихся к низкому борту тяжело груженного танкера. Рядом с набережной суетились утки-нырки, исчезали в зеленоватой глубине и беззвучно выныривали в другом месте.
Как давно он не был здесь! Все знакомо, и все переменилось. Нырнуть бы, как эта черная птица, исчезнуть на время и вынырнуть совсем-совсем в другом месте!
– Э-ей!
У причала стоял высокий парень и махал рукой. Гошка удивился: кто еще помнит его в этом порту? И вдруг как ударило – Вовка Голубев, друг-приятель, корабельный поэт. И побежал, спотыкаясь на неровном тротуаре, задыхаясь от радости.
– А я гляжу – кто такой? А это ты! Ну, вымахал! Вырос, что ли? Совсем не узнать…
Они мяли друг друга и смеялись. Они корешили еще в мореходке, потом на «Кишиневе». Когда-то Гошка был уверен, что, не задумываясь, отдал бы Вовке, как в той песне, «место в шлюпке и круг». Потом разошлись пути-дороги. Ему выпала сухопутная, а у Вовки оставалась все та же – морская. Потому что ни за какие коврижки не хотел он связываться с заграничным барахлом. Бывало, Гошка злился на него, говорил: «Что взять с идеалиста?…»
А вышло – не по адресу жалость.
– Все стихи пишешь? – спрашивал Гошка, хлопая его по спине.
– Все пишу, – отвечал Володька, в свою очередь, стукая приятеля так, что прохожие останавливались, оглядывались подозрительно: уж не дерутся ли?
– Давай читай.
– Прямо сейчас?
– Давай-давай, я же знаю тебя, чокнутого.
– Ну слушай.
Володька даже переменился, побледнел, и взгляд его стал каким-то потерянным, чужим.
В груди у Гошки нехорошо ныло.
– Ну? – спросил Вовка жалобно и просяще.
– Что-то на стихи не похоже.
– Это – белые стихи.
– Ну-ну… – Ему вдруг подумалось, что Вовке, наверное, тоже не сладко, раз до белых стихов докатился. Но не хотелось огорчать старого друга.
– Не стихи вроде, а хоть плачь.
– Правда?
– Точно. Отметим этот случай?
– Знаешь, – сказал Вовка виновато. – Я теперь водки-то не пью.
– Заболел?
– Слово дал.
– Кому?
– Себе, кому же еще?
Гошка удивился. Он так удивился, как не удивлялся никогда в жизни, поглядел на друга, словно на чудо морское с двумя хвостами и без единой головы.
– Ты что, не хозяин своему слову? Ты дал, ты и возьми обратно. На сегодняшний день.
– Не пойдет. Тряпка я буду, а не моряк, если так словами кидаться.
– А чего ты теперь пьешь?
