Несмотря на полную неопытность в таких делах, Соловьев подумал, что здесь и в самом деле не место мужчине. Комната была маленькая и необыкновенно чистая, аккуратная. Скромный столик с зеркальцем и всякими баночками-флакончиками, белая гладенькая кровать с кружевной накидкой на подушке, небольшой шкафчик возле кровати и еще один шкаф, полный книг за стеклянными дверцами.
– Чистюля! – сказал парень с двойственным оттенком в голосе – то ли пренебрежительно, то ли доброжелательно – и кивнул на другую, раскрытую дверь, за которой виднелась неубранная раскладушка: – Не то, что я. Ну, будем знакомы. Гошка, если угодно.
– Григорий, что ли?
– Это был бы Гришка, а я, стало быть, Георгий. Только, увы, не победоносец. – Он повернулся к девушке и воскликнул умоляюще: – Верунчик, не позорься. Чего стоишь, как таксист в обеденный перерыв! Накрывай стол.
– Да ничего, – смутился Соловьев, отступая к выходу. – Да и некогда мне…
– Надеюсь, вы к нам еще заглянете?
– Да что вы, зачем же?
– Чтобы занести книжку, – серьезно сказал Гошка.
Соловьев покраснел, только теперь заметив, что все еще держит в руке подобранную под окном книжицу.
Не помня себя, он сбежал вниз по лестнице и в подъезде столкнулся с Головкиным.
– Я уж думал: ты тут прописался.
Соловьеву это показалось страшно смешным, и он расхохотался так громко, что друг удивленно посмотрел на него.
– Смотри не ходи сюда больше…
Они пошли по улице, думая каждый о своем.
– Не больно улыбайся, а то на тебя все женщины оглядываются, – сказал Головкин.
– А ты знаешь, сколько у нее книг?!
– Знаю.
– Откуда? – насторожился Соловьев.
– Так видно ж: тебя что-то так поразило, что заговариваться начал. Я и подумал: наверно, там много книг.
– Зачем их столько одному человеку?
– Наверное, для того, чтобы из окна ронять.
Соловьев испуганно посмотрел на друга.
– Это не она, – горячо сказал он. – Это у нее такой брат: большой, а глупый.
– Да ты не волнуйся.
– Чего мне волноваться?!
– Вот и я говорю: зачем одному человеку много книг? Все равно он их не прочитает. А прочитает, так забудет. Впрочем, погоди-ка. Каждому в отдельности много не нужно, а вот всем вместе, пожалуй, требуется именно много. Именно во множестве – мудрость человечества. Один человек слаб, он склонен обо всех судить по себе: если я не прочту, то и другие не осилят, то, стало быть, зачем они? Верно я говорю?
Соловьев молчал, понимая, что друга уже понесло и что теперь он будет говорить, пока не выговорится.
– Ты никогда не задумывался, почему в мрачные времена отдавались приказы жечь книги? Потому, что у кого-то, обремененного властью, возникал этот же самый вопрос: «Зачем столько книг, если я не могу их прочесть?» А подразумевалось: «Если я не могу, то как смеют другие!..»
– Что ты хочешь этим сказать? – растерянно перебил его Соловьев, занятый своими мыслями и мало что понявший из рассуждений друга.
– Нет, пусть будет больше книг, как можно больше! Информационный взрыв – это миф, признак паники властолюбивого индивидуума перед морем знаний. А ведь знаний и должно быть море. Только переплетаясь в новых и новых интерпретациях, они способны порождать открытия. – Он вдруг остановился, ухватил Соловьева за рукав и, побледнев от волнения, произнес громко и высокопарно: – Мысль человеческая, что красная девица, заточена в темницу страниц. Освободить ее может только человек, открывший книгу, только другая мысль. Как в сказке о заколдованной царевне, которую можно разбудить лишь поцелуем…
Мимо проходили люди, снисходительно оглядывались, как на пьяных. Солнце жарило по-летнему, солнце кидало на асфальт ослепляюще-белые пятна, по которым томно ползали гибкие тени ветвей. Соловьев глядел на эти тени и все вспоминал невысокую девушку, ее растерянные глаза, ее руки, гибкие, как бы испуганные…
Ночью разгулялся веселый ветер-«моряк», принес дождь. Гошка проснулся на рассвете с непонятным беспокойством в душе, встал, поеживаясь от холода, босиком прошлепал к окну, заглянул за штору. Крыша соседнего дома казалась черной от дождя и слабо поблескивала. Ветер играл с одиноким голым тополем, стоявшим посередине двора. В просвете между домами беспокойно шевелились огни порта, и в такт покачиваниям стучали капли по жестяному карнизу. Время от времени ветер стряхивал этот стук и, словно бы скрутив дождь в тугие жгуты, хлестал ими по стеклам, как мокрыми простынями. Это напоминало удары волн о крутые скулы сухогруза.
Гошка вышел на кухню, откуда бухта была виднее, сел на подоконник, закурил. Спать не хотелось, и он все сидел, опираясь босой пяткой о батарею, смотрел на дальние огни и вспоминал море.
