– А если не понятно, то надо – зад об зад, и кто дальше прыгнет. У нас равенство. – Он показал на окно и недобро усмехнулся. – Во всем равенство. Так-то, дорогой греческий товарищ. Давай пропуск на судно. Тот самый; что получил у пограничников. И своим барбосам скажи, чтобы выкладывали. – Он взял протянутые греками картонки в пластмассовой обертке, развернул веером, как карты, подул на них и выдернул одну. – Скажи, пожалуйста, за такую фитюльку – четыреста тугриков. – С пропуском в руке Гошка обошел стол, поднял под мышки совсем обмякшего Доктопулоса, поправил на нем галстук. – Скажи, там, на фотографии в твоем паспорте, который сейчас у пограничников, ты на себя похож?
– Похож, похож, – ответил за него Кастикос.
– Красавец! – Он прислонил грека к стене и встал рядом.
– А мы похожи?
– Похожи, похожи! – Кастикос вскочил с места, забегал по комнате, что-то возбужденно начал объяснять своим приятелям.
– Значит, так, уточняю задачу, – сказал Гошка. – Мы меняемся одеждой, и вы двое поведете меня на судно, на своего «Тритона», как пьяного. Вместо него. Пограничники могут и не заметить, поскольку мы вроде бы похожи, а на дворе ночь и такой ветрище. Вы доставите меня в каюту и будете сторожить, чтобы кто из команды не застукал раньше времени. Потом в каюту придут пограничники проверять паспорта. Мы будем сидеть и пить, чтобы рожи наши были ни на что не похожи. Я будто совсем пьян, а вы – еще ничего, будете разговаривать. И улыбайтесь. Ты, Кастикос, поднесешь пограничнику. Он откажется, а ты обижайся, про дружбу говори. Тогда быстро из каюты выкатятся. Я их знаю: пограничники угощений боятся как черт ладана.
Доктопулос отвалился от стенки и заговорил что-то, размахивая руками.
– Он мало понимает русски, – сказал Кастикос. – Он боится.
– Чего бояться, чего? – забеспокоился Гошка. – Выспишься тут, завтра скажешь – пьяный был. Пригласил я тебя к себе, напоил, а что дальше – не помнишь. Свалишь все на меня, и отправят тебя домой первым же пароходом. Риску никакого.
– Деньга, – сказал Доктопулос.
– Фирма на расходы не поскупится. – Гошка вытряс карманы, отсчитал двести рублей.
– Еще.
Гошка посмотрел на Кастикоса. Тот, будто ничего не слышал, царапал вилкой скатерть.
– На, грабь! – Он кинул через стол несколько червонцев.
Доктопулос разгладил их, накрыл широкой ладонью.
– Еще.
– Черт черномазый!
Гошка затравленно огляделся, кинулся к Вериному столику, достал коробочку, выложил на стол золотое кольцо – давний подарок матери. Когда грек черными пальцами сцапал кольцо, в Гошке шевельнулось что-то похожее на жалость. Но он отогнал это чувство. «Простит Верунчик, все простит…»
– Ясас, – сказал Кастикос, поднимая рюмку и улыбаясь во весь рот. – Эндакси, что по-вашему – пью здоровье!
У дверей нерешительно тренькнул звонок. Гошка вздрогнул, на цыпочках пошел в прихожую.
– Кто? – спросил он, когда звонок затрещал второй раз.
– Вера дома?
– Счас, минуту. – Вбежал в комнату, схватил со стола черную бутылку с недопитым коньяком, пару рюмок и плотно закрыл за собой дверь в комнату.
На лестничной клетке стоял знакомый прапорщик в зеленой фуражке, виновато улыбался, теребил маленький букетик алых гвоздик.
– Верунчик ушла ночевать к подруге, – сказал Гошка, многозначительно стукая рюмками о бутылку. – Велела нам выпить за ее здоровье.
– У вас гости? – спросил прапорщик.
– Свои собрались.
– Почему же Вера ушла?
– Я ее сам попросил.
– Почему?
– Не дай бог, вы с Веркой поженитесь, – сказал Гошка, все еще позванивая рюмками. – Вдвоем вы меня до смерти завоспитаете.
– Передайте Вере, что я приходил, – сухо сказал прапорщик.
– Давайте лучше выпьем. Коньяк – во всем городе не найдете.
– Мне на службу.
До Гошки вдруг дошло, что служба его в том и состоит, чтобы следить, как бы кто незаконно не переступил границу у пирса.
– Кто же уходит в норд-ост?
Гошка трезвел, и лицо его, и пальцы рук холодели от испуга.
– Уходят.
– «Тритон»?
– «Тритон», – сказал прапорщик, внимательно посмотрев на Гошку. Повернулся и неторопливо пошел по лестнице, помахивая гвоздиками на длинных гибких стеблях.
Гошка почувствовал себя, как в тот раз, когда его выгоняли с судна. Только в тыщу раз хуже. Тогда он еще не верил в безвозвратность. Теперь знал: выхода нет. Он был в мышеловке. Как ни притворяйся пьяным, этот контролер узнает. Гошка представил, как его выволакивают с судна. Вспомнил сразу все свои грехи – таксиста, брошенного на берегу, журналы с «веселыми» картинками, Верино кольцо, отданное греку, и ему стало жаль себя. Но вся эта жалость вдруг перевернулась, превратилась во что-то раздражающе злое, застлавшее глаза багровой мутью.
– А-а! – закричал он и, прыгнув, изо всей силы ударил темной бутылкой по зеленой фуражке.
Прапорщик обмяк, словно из него разом вынули все кости, и рухнул на ступени. Торопясь и задыхаясь, Гошка стащил его по лестнице, засунул за старый запыленный сундук.
– А ну, раздевайся! – крикнул Доктопулосу, вбегая в комнату. И выругался грубо и длинно. Он торопливо натянул чуть тесноватую в плечах куртку грека, выставил на стол еще бутылку водки. – Пей, спи, делай что хочешь, но сиди тут!
