От соседней с Крестовой Сюльменевой бухты начались ледники. Они спокойно нисходят от склонов гор, как бы являясь их продолжением, и обрываются вдруг в море беспорядочно сколотыми слоистыми серо-зелёными обрывами. Ледники чередуются с чёрно-коричневыми, в белых снежных прожилках, острыми мысами и прибрежными кряжами гор. Горы, цепью вытянувшиеся вдоль побережья, дальше к северу зрительно уменьшаются в высоте и, как бы подтаивая, становятся всё более округлыми в вершинах и расплывшимися в белых заснеженных, переходящих в ледники боках. Вдали, в глубине острова, мерцает белизной высокий, крутой, словно сахарная голова, купол, царственно устремлённый к облакам.
Пинегин с этюдником и красками всё светлое, свободное от вахты время проводит на этюдах близ трубы, где не мешают обозрению паруса. На палубе непрестанно скрипит и хлюпает — команда откачивает воду вручную: котёл притушен для сбережения угля.
На мостик поднимаются то один, то другой — полюбоваться необычным пейзажем, обозреть горизонт, убедиться, что впереди препятствий нет. Почти не покидает мостик Седов. Он подолгу всматривается в даль. Его интересует не берег с ледниками и припаем, а тёмное дальнее небо над морем. Левее, к западу, Седов различил едва уловимые «набели», слабые отсветы от льда на низких тёмных тучах, и эти «набели» беспокоили Георгия Яковлевича. Хмурится и жуёт ус штурман Максимыч. Ему тоже не нравится небо.
Стали встречаться широкие рябые полосы мелкого льда на расплаве, небольшие айсберги. Появились нерпы. Их чёрные усатые мордочки с любопытными выпуклыми глазами то и дело появляются из воды. Чёрно-белые кайры плещутся на воде, то ныряя в глубину, то вновь выскакивая поплавками.
Расплавный лёд заполнил вскоре всю видимую часть моря, оставив широкий прибрежный фарватер, по которому плыл «Фока» и день и ночь. К утру фарватер привёл шхуну к Северному Крестовому острову, невысокому, забелённому девственным снегом и окружённому матовым припайным льдом. Ясно виднеется чёрный поморский крест на возвышенном куполе острова, установленный здесь, похоже, в древние времена безвестным мореходом, не Марфой ли Борецкой посланным от стен Новгорода Великого в эти запропастные края поразведать землицу, к полуночи простирающуюся. Видно, и во времена Баренца стоял здесь хорошо приметный с моря безымянный русский крест. Ибо не случайно этот кусочек суши и примыкавшие к нему острова голландец наименовал Крестовыми.
Для Седова крест этот стал придорожным камнем у развилки, вынуждавшим решать, какой из путей избрать. Лишь узкая полоса тёмной воды отделяла это белое поле от погребённых под сугробами берегов.
Седов решил плыть вдоль кромки льдов, на запад. Штурман Максимыч подтвердил, что в благоприятные в ледовом отношении годы западнее 45–46° восточной долготы, то есть милях в ста отсюда, бывают свободные пространства воды, тянущиеся к северу, до Земли Франца-Иосифа. Но — в благоприятные!
Седову горячо хотелось верить, что не одни неудачи сопутствуют его экспедиции. Он упрямо вёл «Фоку» на запад, а когда лёд разредился, решительно повернул на север.
Лёд долго был парусным — проходимым под парусами. Шхуна тихо плыла в окружении бесчисленных стад неподвижных, задумчивых льдин, не мешавших ни друг другу, ни «Фоке».
Вечером, когда солнце, опустившись к горизонту, за дымчато-меловые облака, обливало всё вокруг призрачным оранжевым светом, сиреневые льдины отрешённо покоились на неподвижной воде, сиявшей угольным жаром и угасавшей ближе к борту судна до чёрно-лиловой густоты. Трудно было оторваться от этих живописных пейзажей.
— Вы только всмотритесь, господа, — шептал очарованный Пинегин на мостике, — какое фантастическое и в то же время греющее, золотистое освещение, я бы сказал, этакое рериховское… Ну где ещё увидишь подобные краски!
Спутники молчали. Нельзя было не согласиться с художником и трудно оторвать восхищённый взор от удивительной редкой красоты северной водной пустыни. Но очарование это не умиротворяло. За неясной в желторозовом мареве чернотой горизонта каждый, и Седов особенно, жаждал поскорее увидеть призрачные, сияющие белизной пики загадочной и заветной для них земли.
Увы, вместо этого из-за горизонта наползали льды.
Весь следующий день «Фока» под машиной пробивается сквозь льды к северу.
Седов взобрался на ванту фок-мачты и, выглядывая разводья и каналы, охрипшим от усталости и мороза голосом кричит рулевому:
— Право руля! Попадай вон в ту ближайшую трещину!
«Фока» держится молодцом. Здесь он в своей стихии.
Налетая с полного хода на лёд так, что люди едва удерживаются на ногах, шхуна трясётся и карабкается на льдину, раздавливая её, как ледокол штевнем, либо соскальзывает с нёс, раскачивая снастями, и, чутко следуя рулю, словно добрая лошадь поводьям, ловко выворачивает из разводья в разводье.
И вновь на мостике и на палубе полно свободных от вахт болельщиков. Захваченные эффектным поединком со льдами и восхищённые ледовыми качествами судна, члены экипажа простили уже «Фоке» его недостатки — старость и чрезмерную водотечность.
