— Господа! Пустошный нашёл у метеобудки штурмана. Кажется, поморожен!
Все вскочили с мест, бросились, ничего не понимая, вслед за исчезнувшим Пинегиным.
Штурман Сахаров вместе с Кушаковым и Линником ушёл четыре дня назад в охотничью экспедицию к северу, в сторону мыса Литке, где Седову во время его последнего похода встречались медведи близ образовавшейся у берега полыньи. Вскоре после ухода охотников задул штормовой ветер при тридцатиградусном морозе. Он стих лишь к нынешнему утру. Все участники охотничьей экспедиции сами вызвались сходить на промысел, да и свежее мясо давно вышло. Все трое успели приобрести некоторый опыт походной жизни во льду. Быть может, что-нибудь случилось с кем-либо?
Выскочив на палубу, где толпилось уже и несколько матросов, все увидели Сахарова с ружьём за спиной, едва переставлявшего ноги. Его, поддерживая с двух сторон, вели по трапу Пинегин и Пустошный. На льду у трапа радостно вертел хвостом и всё ещё взлаивал Штурка, любимец штурмана, пятнистый, криволапый пёс, ушедший на охоту с упряжными собаками. Лица Максимыча в тени лунного света не было видно.
Сахарова завели в кают-компанию, усадили на стул возле печки. Лицо его было чёрным, измождённым. Глаза обессиленно полуприкрыты.
— Где остальные, Николай Максимович? — потревожен но склонился над штурманом Седов.
Сахаров, едва не окоченевший, не смог даже пошевелить губами. Он с трудом приподнял голову и показал ею в сторону, откуда пришёл.
— Что-нибудь стряслось?
Штурман отрицательно новел го л опой.
— Но отчего же их нет?
Максимыч вновь указал в ту же сторону. Это можно было понять или так, что они ждут где-то там на пути, или что движутся следом.
— Чую, что-то неладное у них там, — озабоченно проговорил Седов, выпрямляясь. — Кто-нибудь, окажите ему помощь, разденьте, уложите в постель, натрите помороженные места снегом, затем спиртом, дайте немного поесть. А я побегу, пожалуй, искать остальных. Дорогу туда ночью никто больше не знает.
Седов торопливо шагнул из кают-компании.
— Николай Васильевич! — донёсся его голос уже из коридора.
Пинегин выглянул в коридор.
— Позаботьтесь, чтобы спешно запрягли десяток в нарту. В мешок еды на два дня мне и собакам, и больше ничего!
— Вы пойдёте один? — удивился Пинегин.
— Один, — отозвался Седов, скрываясь в каюте. — Так будет скорее. Да! — Он вновь выглянул в коридор: — Ещё лыжи и патроны приготовьте.
Когда Седов скрылся с упряжкой во тьме, а Максимыч пришёл в себя, он поведал о том, что приключилось. Шторм с сильной пургой застал охотников, когда был уже добыт один медведь. Двое суток, не вылезая, пришлось лежать в палатке, которая едва выдерживала напор ветра. Приходилось постоянно жечь примус, но и это тепло быстро выдувалось. Люди сильно промёрзли. Окоченели две архангельские собаки. Остальные псы зарылись в снег. К концу третьих суток керосину оставалось совсем немного. Сахаров предлагал, не мешкая и пока топливо не кончилось совсем, подниматься и двигаться к судну. Кушаков же, старший всей группы, наотрез отказывался от такого плана, считая, что в пути они могут замёрзнуть скорее, и к тому же опасаясь, что в такой снежной круговерти невозможно будет отыскать дорогу.
«Ну, как хотите, а я хоронить себя с вами здесь не собираюсь», — сказал тогда Кушакову Сахаров. Он взял с собой любимого пса и отправился пешком в обратную дорогу, ориентируясь по своему карманному компасу. Походный компас остался у Кушакова. Вскоре и ветер поутих. Менее чем за сутки Максимыч прошёл безостановочно по снегам более пятидесяти километров. Он выдохся уже на подходе к «Фоке». Упал в двух километрах от зимовки, не в силах больше двигаться. Штурка бросился к судну. Он бегал перед трапом и призывно лаял. Но было утро, лаяли и другие псы, и никто не обратил на лай Штурки внимания. Умная собака вернулась к лежавшему в снегу штурману и принялась, скуля, теребить его изо всех сил, не давая забыться. Максимыч с огромным трудом заставил себя подняться и двинулся дальше. Не дойдя десятка метров до метеобудки, он рухнул во второй раз. и уже окончательно.
Вновь Штурка принялся отчаянно лаять у трапа. Появившийся в это время Пустошный увидел неподвижно лежавшего человека близ метеобудки.
У Сахарова оказались сильно отмороженными части рук, ног, лица…
Он мученически лежал на своей узкой койке со смазанными мазью и забинтованными руками и оконечностями ног. Максимыч страдал. И не столько из-за того, что болели обмороженные места, а от того, что не сможет стоять свою вахту, которая уже началась, и что пришлось капитану просить Павлова отвахтить вне очереди.
Выходец из онежской морской крестьянской семьи, Николай Максимович, прошедший суровую промысловую школу на море, был приучен не делать для себя в море каких-либо скидок. Особенно свято он относился к несению вахты на судне. Во время своих вахт на «Фоке» он всегда настаивал на должном морском порядке, и не раз возникали у него трения то с Линником, когда неряшливые собаки обитали ещё на судне, то с Кушаковым или с боцманом Инютиным, когда на палубе и в трюме долгое время сохранялась неразбериха.
