— Что именно привлекает паши взоры к пейзажу в такой вот полярной стране? — спросил Пинегин. оживляясь. — Думаю, то, что можно назвать праздником гармонии.
Визе и Павлов заинтересованно смотрели на него.
— Я убеждён, господа, что всякий человек по природе своей художник, — продолжал Пинегин, положив свою планшетку с неоконченным рисунком на колени. — И даже если этот дар в нём мало развит и он не в состоянии тонко воспринимать и чувствовать колорит в живописи, оттенки в рисунке, форму в скульптуре и ансамбль в архитектуре, он всё же невольно залюбуется пейзажем, подобным тому, что видим мы в полярных странах, хотя и лишённым всякой видимой растительности, жизни. Знаете, взгляд любого человека, быть может, даже бессознательно отмечает изумительную совершенную гармонию линий, форм, цвета, которые созданы дикими силами природы.
Оторвались от своих шашек и слушали художника, повернув к нему голову, капитан с механиком.
— Вот взять здешние острова, горы. Остроконечные, плоские, обсыпавшиеся, холмистые. В стройных и, я бы сказал, изящных линиях, изгибах суши, а все детали её здесь графично и тонко выделены снегом, едва ли встретится что-либо грубое, нелогичное, необъяснимое. Попадаются, конечно, неожиданные силуэты. Но и они ведь, заметьте, не алогичны, а смотрятся как некая необходимая деталь при общей гармонии, как, скажем, ручка на боку изящнейшего кувшина.
— Ах, как хорошо! — проговорил с удовольствием Седов.
— Поэтому немудрено, что когда человек увидит такое, — продолжал воодушевлённо художник, — из глубин его чувств всплывают те, что заставляют с радостью созерцать дикую красоту, задумываться о силах природы, о возможностях и месте человека в ней. И забыть подобную гармонию красоты уже невозможно. Спросите-ка потом такого человека, желал ли бы он вновь побывать в полярной, северной стране, — он неизменно скажет: «да». Не правда ли?
— Пожалуй, — раздумчиво отозвался Павлов.
— А мне сейчас вспомнились слова академика Бэра о его впечатлениях о Новой Земле, — сказал Визе. — Он тут исследовал её лет семьдесят назад. Так вот Бэр в своём дневнике записал в один из ясных новоземельских дней, когда стояла в горах полная тишина: «Я не мог подавить в себе мысли, невольно мне представившейся, будто теперь только что настаёт утро мироздания и вся жизнь ещё впереди».
— Прекрасно, — прокомментировал Пинегин. — Нет, а действительно, господа, здешние красоты зачаровывают как-то особенно, и кажется: лучше уж и быть не может.
— А вот вице-губернатор на проводах говорил, что нет там, куда мы стремимся, никаких красот, — напомнил Захаров.
— Ему простительно, — сказал Визе. — Он полгода как переведён на Архангельскую губернию из западных областей и здесь новичок.
— Но ведь есть и другие, притягивающие к Арктике силы, — заметил с улыбкой Седов.
— Что вы имеете в виду? — осведомился, закидывая ногу на ногу, Пинегин. Он уже отложил свой рисунок и всецело отдался завязавшемуся интересному разговору.
— Я имею в виду, друзья, атмосферу Арктики. Не в физическом понятии этого слова, не с точки зрения учёного Визе, — с улыбкой взглянул Седов на Владимира Юльевича, слушавшего, приподняв голову. — Нет, я говорю о том суровом, требовательном духе Арктики, который неизменно вызывает у каждого настоящего мужчины мобилизацию, что ли, максимума его сил — физических, нравственных. Я говорю об атмосфере, которая нешутейно, как вы уже, наверное, убедились, испытывает здесь каждого: «А ну покажи, что ты человек стоящий, и тогда можешь гордиться собой. А не сумеешь, не поднимешь в себе эту силу — тут тебе и гибель, не обессудь!» Вот этой-то, господа, атмосферы максимума не достаёт, на мой взгляд, в обжитых наших квартирно-тёплых краях на материке. Мы там с вами нередко раскисаем, утрачиваем верность оценок собственных сил и возможностей, растрачиваем себя на малое, а порой ничтожное.
— Вас послушаешь, Георгий Яковлевич, так и выйдет, что всем пора переселяться в Арктику, — усмехнулся капитан.
— Переселяться, Николай Петрович, не следует, — возразил Седов, — однако хотя бы кратковременное общение с подобной природой, знакомство с подобными условиями жизни, уверен, не повредило бы никому. К сожалению, большинству из нас, батенька, к тому же, увы, недостаёт самоанализа, критичного к себе отношения, кри-тич-но-го!
Захаров отвернулся, поджав губы.
— Ваш ход, — буркнул он Зандеру.
В кают-компании воцарилась задумчивая тишина.
Потрескивали горящие в печке дрова. Стукнула на палубе дверь кубрика — пошёл к приборам метеонаблюдатель. Визе достал карманные часы, поглядел на циферблат, удовлетворённо захлопнул крышку. Пунктуальный Пустошный вовремя начинал наблюдения.
Снаружи донёсся звонкий, возбуждённый лай собаки. Глухо отозвались псы из будок, и поднялся собачий гвалт.
— Не медведь ли? — сказал Пинегин, вставая. — Посмотрю.
Он надел висевший у двери полушубок вахтенного начальника, захватил из устроенной у выхода пирамиды ружьё, вышел.
С палубы донеслись голоса, и через минуту художник всполошённо заглянул в кают-компанию:
