Наружу выходим теперь лишь для того, чтобы совершить по необходимости, по предписанию врача променад, выгулять собак да сделать нужные наблюдения.
В эту зимовку я с тревогой и горечью заметил, что собаки (как, впрочем, и люди) стали раздражительнее, несдержаннее, злее. Псы часто устраивают злобные свары и нередко загрызают при этом наиболее слабого своего собрата, причём всей стаей. Последним пал от предательских зубов своих соплеменников бедный Гусар. Теперь вынуждены выпускать только по пять штук, чтобы не рвали друг друга. Интересна, поразительна всё-таки их природа. Когда они в большинстве замечают одного более слабого — беспощадно набрасываются на него. Неужели так же и в нашем человеческом обществе?
Так или иначе, осталось всего 26 собак. Для полюса это уже мало. Что же будет дальше?
Людьми, командой управлять тоже становится всё сложнее. Это стало тем более трудно, что почти не вижу помощи от своих офицеров: апатия, раздражительность, лень какая-то жуткая. Всего этого не было, пока светило нам солнце.
До сих пор в памяти его проводы. В полдень солнышко послало нам последний свой уже остывший поцелуй и тихо, под румяную улыбку скрылось за горой, на которой лишь оставило розовую тропку, для нас, к сожалению, недоступную. «Прощай, родное солнце, до 21 февраля, на сто двадцать один день!» — с грустью сказали мы ему.
Наступили сумерки — какие-то фантастические, сизые, дымчатые. А затем начались синие фантастические дни, когда заря на юге горит от девяти утра до трёх дня, а в пасмурную погоду — и вовсе мрак.
Потеряв солнце, чувствую, что потерял что-то дорогое, близкое, необходимое. Безжалостная природа! Ты отняла наше утешение, последнюю поддержку наших сил. Ну что ж, придётся и нам вступить с твоими силами в отчаянный бой, и, быть может, мы победим, хотя ты и считаешься здесь непобедимой.
В первые после ухода солнца дни делали много наблюдений Веги, Альтаира, Марса, определили координаты места. Ни одно русское судно ещё не заходило здесь так далеко на север. Совершили с Пинегиным несколько вылазок в окрестности, обследовали небольшой остров Скотт-Кельти, он ближайший к нам — лежит всего в трёх верстах от места зимовки. Поразительно, но остров ничего общего не имеет с картой Джексона. Удивительно и то, что на западной, морской стороне острова мы нашли три бревна с кокорами, да и прочего плавнику старого довольно, который лежит на высоте около трёх метров от уровня моря. Находка несказанно обрадовала нас, хотя мы не были уверены в том, что ото старьё будет гореть. Одно бревно привезли на нарте сразу. Дрова из него с добавлением моржового сала горит сносно.
Самое яркое, броское здесь, в Тихон, — ото, безусловно, скала Рубини. Джексон в своих записках замечает, что она выглядит дерзко. Я бы сказал, что она выглядит величественно.
Вообще все здесь, на Земле Франца-Иосифа, удивительное, какое-то нереальное. Утром выйдешь на палубу — беспросветно темно, тихо. Всё спит мёртвым сном. Лишь бродят близ судна бледными призраками наши питомцы — медведи — да собаки изредка перекидываются лаем. Когда ясно на небе, полыхают такие многоцветно-затейливые полярные сияния, рассыпающиеся всеми красками по небесной сфере, что подобные извивы, завихрения и россыпи не придумать и не изобразить самому изощрённому или самому сумасшедшему художнику. Любоваться на полярные сияния выходим все. Это что-то незабываемое, поражающее воображение. Под этим сиянием наша экзотическая зимовка напоминает эскимосскую снежную деревню. На берегу, близ корабля, мы понастроили много иглу — и для наблюдений, и для хранения приборов, и для складов провизии. Не дают покоя скопища крыс в трюме. Они тоже будто взбесились во вторую зиму — грызут поедом всё подряд. Пришлось всё съестное подымать. Мясо (моржатину подпорченную) и полюсные припасы держим теперь на палубе, а сухие продукты и консервы сложили в иглу. Если и доберутся медведи до иглу, поживиться им там будет нечем. Я, по крайней мере, ещё не слышал, чтобы белый медведь питался крупой или сушёными овощами и фруктами.
Но медведи к нам, увы, не идут. Забрёл как-то один, матёрый, со стороны бухты. Наши мишки завидели его и бросились к нему с горы кубарем. Кинулся и Пинегин с ружьём и даже выстрелил. Раненый медведь всё-таки удрал, к нашему неописуемому разочарованию.
Васька, Торос и Полынья подрастают. Повадились от нечего делать (плохо ли — на всём готовом!) бедокурить у научных иглу. То снежный термометр утащат, то заберутся в какую-нибудь геомагнитную «обсерваторию», где много привлекательных блестящих приборов. Визе ругается, гоняет их и ворчит, что, пока эти любознательные господа на свободе, он не может ручаться за точность и беспрерывность наблюдений.
