Только эти мишки, здешние дети природы, и чувствуют себя вполне бодро и уверенно. В людях же своих с уходом солнца я заметил общую слабость и уныние. Причём и среди команды, и среди офицеров. Я и сам, надо сказать, вскоре ощутил на себе пагубное влияние полярной тьмы и здешней зимы. Сперва почувствовал распухшие дёсны, потом слабость, из-за которой едва добрался до корабля при возвращении из охотничьего похода, трудного и, что обидно, неудачного. Что-то подгулял у меня и желудок в последнее время — отказывается варить. Скверно. Вот она, морская жизнь, сказывается. Ко всему появилась боль в ногах и красные пятна на них — уж не цинга ли! Потом — бронхит. В общем, большую часть времени лежу. Подстелил под ноги кусок медвежьей шкуры — холодило снизу. В каютах ночью температура опускается до минус восьми градусов. Потом разобрал койку — оказалось, в ногах целый глетчер. Вот отчего начали, наверное, ныть ноги! Лёд скололи, застелили доски резиной и куском шкуры. Но всё равно холодно.
Когда топится в кают-компании печка, то в течение этих тридцати — сорока минут вокруг неё собирается почти всё наше население. Сушат валенки, почти всегда мокрые от постоянно сырой палубы в помещениях, греют ноги, стоя, словно журавли, на одной ноге. Приходится делать это по очереди.
Самый больной на корабле — Инютин. Хуже то, что он оказался безвольным, как в своё время Захаров, не. желает вставать. А это недопустимо при цинге. Пришлось мне в приказе по экспедиции обязать его выходить на прогулки по три часа ежедневно.
Хочется надеяться, что всё это пройдёт у всех при появлении солнца. Я же пока сижу на диете — бульон Скорикова консервированный. Впервые попробовал напиток из сухого молока Нестле. Чудная вещь! У нас его около иуда. Обязательно возьму половину к полюсу.
Уже начали подготовку к выходу. А ещё две недели назад не было ясности, кто именно пойдёт со мной. Мало надёжных, а здоровых — ещё меньше. Корабль теперь больше напоминает госпитальное судно. Почти во всех каютах больные, и доктор делает по утрам обходы, словно в больнице. Но что он может здесь?
Так или иначе, я собрал команду, объявил, что пора начинать подготовку к выходу на полюс. И спросил, кто желает идти со мной к полюсу. Отчаянием и болью сдавило сердце: я увидел, что желания не выразил никто. Всё сумрачно и уныло отводили взгляд. А ведь в прошлую зиму выразили готовность идти со мною едва ли не все.
«Ну что ж, пойду один», — сказал тогда я.
И вдруг зашевелился и выступил вперёд Шура Пустошный, милый, большой мальчик. Вслед за ним встрепенулся Линник и тоже вышел. На том и порешили. Тем более что оба здоровее остальных сейчас. Линника ты, должно быть, помнишь — это каюр, вечно возился с собаками в Архангельске на экспедиционном дворе. Помню, как и ты кормила собак, причём входила к ним за загородку смело в своём белом платье, и они тебя не трогали. Ну а Пустошный — ученик лоцмана, он дважды приходил к нам тогда с лоцкомандиром Олизаровским, который просил меня за него. Оба эти матроса, пожалуй, больше других устраивают меня в качестве спутников в предстоящем решительном походе. Они уже многое умеют и неплохо закалены новоземельскими путешествиями. Была у них ссора в один из первых дней плавания, едва не кончившаяся плохо. Но на другой же день от неё не осталось и следа, они вновь были дружны, и я в то трудное для экспедиции время решил не ворошить их прошлую распрю.
Теперь оба вовсю готовятся. Делают шлейки для собак, новую упряжь, готовят нарты, одежду и прочее снаряжение. Велел посадить их на усиленное питание и освободить от всех судовых работ и вахт. Кушаков этим почему-то недоволен. Вообще у Линника с ним натянутые, выражаясь мягко, отношения. Похоже — нашла коса на камень.
Болезнь моя почти не мешает мне много работать и читать. Делаю предпоходные прикидки, расчёты, готовлю инструменты, карты. Усиленно занимаюсь английским. Начал читать в подлиннике работы по магнетизму — это мне пригодится в полюсном походе. Проработал «Физическую географию» Шпиндлера. Весьма интересная и полезная вещь. Читаю литературу. Прочёл уже здесь Гюго «Отверженные», остро переживал страдания Жана Вальжана. С удовольствием проглотил диккенсовские «Замогильные записки Пиквикского клуба». Замечательный юморист! С удовольствием прочитал «Рассвет» Данилевского и выписал даже из него эти строки: «Жизни только тот достоин, кто на смерть всегда готов». Сильно сказано. Вызывает очень глубокие размышления о смысле жизни вообще. Всё чаще задумываюсь, причём приходит как-то само по себе, будто кто-то второй я или даже какой-то посторонний, но хорошо меня знающий вызывает на беседу, на раздумья, навевая и сомнения.
Всё чаще овладевает душою тоска, а сердцем — боль. Тоскуешь, оказывается, по родине, по дому. Смертельно скучаю по тебе.
В такие минуты единственной отрадой бывает сознание, что от родины, от тебя отделяет одно лишь море. Хорошо чувствовать близость родины.
