Шторм бесновался с прошлой ночи. А близ трапа, запорошённые снегом, ожидали три нарты цугом с разложенной на снегу упряжью. Неистовый шторм при тридцатиградусном морозе сделал выход к полюсу и назначенный день, 14 февраля, невозможным. Заметив движение стрелки анероида к ослаблению ветра, Седов назначил выход на завтра, на пятнадцатое.
Все последние дни он с Линником и Пустотным занят был бесконечными приготовлениями к полюсному походу. На льду у борта «Фоки» велел поставить полюсную палатку, осмотрел её, признал вполне подготовленной. В палатке обследовал и ощупал трёхместный спальный мешок с подшитыми внутрь простынями, чтобы не вытирался олений мех. Потом зажгли полюсный примус и определили расход керосина на час горения. Седов осмотрел собак, угостил их мясными галетами, убедился, что псы едят предназначенный им корм с удовольствием. Он устроил осмотр амуниции своих спутников, которую брали они с собой про запас. Белья и одежды было как будто достаточно. А вот с обувью оказалось хуже. Кроме тёплых сапог, подшитых нерпой, было ещё у каждого по паре пимов — не новых, починенных — да по валенкам. Для двухтысячеверстного пешего перехода этого было мало.
Седов велел добавить в снаряжение кож, выделанных из тюленей, что добыли у Новой Земли, дратвы, насученной Шестаковым из верёвочной пакли, шило и парусную иглу.
Потом Георгий Яковлевич позвал обоих матросов к себе в каюту и долго беседовал с ними о предстоящем походе. Он поведал о своём плане, обо всех трудностях, которые могли встретиться и о которых он знал из дневников и из заметок участников прежних экспедиций к полюсу. Седов пристрастно поинтересовался, не подведут ли его матросы в этом труднейшем путешествии нерадением к делу, требующему огромной собранности, воли и много сил.
— Такая дума недопустима, господин начальник, — ответил за обоих Линник, покачав головой. — В это путешествие мы с Пустошным отправляемся ведь добровольно. И мы достаточно обдумали всё. А в походах прошлой зимовки как-никак испытали себя.
Вчера Седов производил астрономические и магнитные наблюдения, последние перед выходом. На них ушло более двух часов на тридцатитрехградусном морозе.
Вернувшись на «Фоку», почувствовал, что вновь настудил ноги. Опять заныли они противно, предательски.
Теперь Георгий Яковлевич неподвижно лежал при зыбком свете свечи на своей узкой койке, укрывшись поверх одеяла полушубком и старой парусиновой палаткой, и тихо дышал, глядя в посеревший дощатый подволок. Он дышал так тихо, что не замечал даже пара от своего дыхания в морозном воздухе каюты и не слышал этого своего дыхания в завываниях ветра.
Седов не узнавал себя. Он перестал себя узнавать с той поры, как одолели его, ничем никогда не болевшего, хвори. Руки и ноги, обычно пружинно готовые к действию, он ощущал теперь безвольно лежащими отдельно от туловища, будто они не принадлежали ему больше. Столь слабым физически он не знал себя никогда. На протяжении трёх последних месяцев, показавшихся Седову едва ли не длиннее всей его предыдущей жизни, недуги не переставая терзали его. Постоянно то ныло в ногах или кололо в боках, то жгуче болело во рту, в желудке и горело что-то в горле, вызывая приступы тяжкого кашля, слабость.
Это отнимало его силы. Но не могло отнять волю.
Ощущая сейчас руки и ноги не своими, Седов не переставая работал головой. Изболела вся его душа от сознания того, что момент для выхода к полюсу, кажется, и впрямь неподходящ, как толкуют об этом на «Фоке». Собак и провизии действительно недостаточно для столь долгого пути.
Георгий Яковлевич глядел в подволок и, раздумывая обо всём этом, старался убедить себя в обратном, успокоить теми последними своими расчётами, что убедили его самого в возможности осуществить задуманное. Но то и дело являлись новые сомнения. Он гнал их прочь, но они вновь вылезали и навязчиво маячили на пути его мыслей, услужливо предлагая сопоставления.
