Георгий Яковлевич почувствовал вдруг с ужасом, что ему хочется сейчас одного: лежать здесь, в согретой постели, лежать во мраке и одиночестве, никого не знать, ни о чём не думать, ничего не делать. Гулко, всё сильнее и сильнее заколотилось где-то в глубине груди сердце, заглушая и звуки новых шагов в коридоре, и хлопанье дверей. Этот стук сердца, настойчивый, мерный, напомнил: ты жив, жив, и сердце твоё зовёт тебя! Нахлынул стыд за свою слабость. Обнаружилась тяжесть в голове и щиплющая боль в глазах от напряжённой бессонной ночи.
Седов глубоко вздохнул, напряг все мышцы непослушных ног, рук, всего тела и решительно сбросил с себя тёплые укрывала, а с ними отбросил все ночные сомнения, слабости, страхи.
«Надо двигаться, двигаться и двигаться, — сказал он себе, — только так ты победишь болезнь, а вместе с ней — гнусные отступнические мысли».
Ветер незаметно стих.
Натянув на ноги пимы и набросив на плечи полушубок, Седов нащупал на столе спички, запалил свечку, взглянул на часы. Четверть четвёртого.
Ощущая своё тело непомерно тяжёлым, он вышел из каюты в полутёмный коридор, едва подсвеченный отражённым из кают-компании светом единственной там свечи.
Кизино в шапке, ёжась от холода, растапливал печку. Здесь же, в кают-компании, был и Кушаков.
— Утихло, Георгий Яковлевич, — ответив на приветствие Седова, сообщил доктор, вопросительно глядя на начальника.
— Да, да. Сегодня выступаем.
Разведя огонь, Кизино отступил от печки, и Седов, пододвинув стул, подсел к ней, протянул к огню озябшие руки.
Кушаков тоже взял стул, примостился рядом. Он, против своего обыкновения, молчал, не тревожил глядевшего задумчиво и неподвижно на огонь Седова, понимая необычность, особенность этих минут наступившего решающего утра.
Седов долго сидел так, медленно поворачивая перед огнем и потирая руки.
Не отрывая задумчивых глаз от загудевшего с потрескиванием пламени, он тихо заговорил:
— Итак, Павел Григорьевич, остаётесь за меня. Будьте командиром строгим, но и — прошу вас — отцом родным для всех этих людей.
— Да, Георгий Яковлевич, разумеется, не беспокойтесь, — пробормотал Кушаков, слегка смутившись предложенной ему явно не свойственной для него ролью отца родного для людей, которых он почти ненавидел.
— Главное сейчас — дожить в мире и согласии, в общих трудах на благо науки до лета, с тем чтобы всем вам благополучно вернуться на родину.
— Я всё-таки надеюсь, что мы вместе с вами поплывём на родину, — произнёс Кушаков. Но видно было, что надежда эта казалась ему самому нереальной.
— И я, разумеется, надеюсь, — тихо сказал Седов, вздохнув. — Однако больше шансов на то, что вернёмся мы сюда уже поздней осенью. Поэтому летом вы устройте здесь для нас хижину либо землянку для зимовки, оставьте провизии какой-либо, патронов.
Кушаков молча кивал.
— Но сами нас ни в коем случае не ждите дольше начала августа, — наставлял Седов. — С вскрытием бухты всеми правдами и неправдами выбирайтесь отсюда, зайдите на Флору — быть может, всё-таки привезут уголь — и уходите на родину. Третью зимовку многие могут не вынести. Не будет топлива — что ж, разберите избу на Флоре, набейте моржей, в конце концов, жгите самого страдальца «Фоку», не нарушая, разумеется, прочности корпуса. Тут много чего ещё можно сжечь — палубы, переборки кают, обшивку, двери, да и всю эту надстройку, наконец.
Создайте все возможные условия Павлову, Визе и Пинегину для научных походов. В светлое время, пока не взломает льды между островами, здесь можно обследовать немало. Инструкции я для вас, для Визе по научной части и для Сахарова по сохранению судна и управлению им заготовил. С прилётом птиц запасите побольше дичи — свежее мясо быстро поставит всех на ноги. Шестаков и Коноплёв всё так же плохи?
— Да, с трудом подымаются.
— Жаль. Что ж, придётся идти и без вспомогательной партии.
Седов вновь глубоко вздохнул, помолчал.
— Напоите меня чаем, что ли, да схожу разведаю путь, каков он, — поднялся со стула Седов.
— Через полчасика всё будет готово, — заверил Кушаков, направляясь к буфету.
Седов побрёл в каюту. Он сел за стол, раскрыл книгу приказов, принялся перечитывать свои инструкции и последний приказ по экспедиции. Дочитав, переправил дату со вчерашней на нынешнюю. Потом взял чистый лист и быстро набросал:
Сего дня выхожу, наконец. Писем писать тебе не стану, ибо лучшим письмом будет мой дневник.
Выхожу, увы, не с теми силами, на которые рассчитывал в начале экспедиции, и, стало быть, иду теперь в неизвестность. Однако надежды на успех, а значит, и на скорую встречу не теряю.
До свидания. Всегда любящий тебя Георгий.
Бухта Тихая. 15 февраля 1914 года».
