Протащив из последних сил через расселину и «Ручеёк» со вторым каяком, путники протащились навстречу страшному слепящему потоку ещё минут двадцать, и, когда собаки «Передовой» вновь встали, покачиваясь на обессиленных ногах и пряча от ветра нос, Седов распорядился останавливаться на ночлег.
Псы, едва их выпрягли и привязали к нартам, тут же принялись зарываться в снег.
Трудно и долго измученные Седов, Линник и Пустошный устанавливали палатку, едва удерживая на бешеном ветру тяжёлую, жёсткую парусину.
Наконец установили, затащили в неё всё необходимое, зажгли примус, поставили на огонь котелок со снегом.
— Ух, убарахтался весь! — ослабело опустился на спальный мешок Пустошный. — Поди, и катанок не стянуть уж, мочи нет.
— Да, в самый раз притаборились, — тяжело дыша, заметил Линник. — Собаки шагу не ступят больше.
Он стащил с головы отопревшую шапку, вывернул, поднёс её сбоку к примусу. Шапка запарила.
Свистел и напористо рвал палатку ветер. Тревожно гудело полотнище. Седов развернул путевую карту п. держа в одной руке зажжённую свечу, а в другой карандаш, склонился над листом.
— Мы примерно в трёх верстах к западу от мыса Фишера, остров Солсбери, — объявил Георгий Яковлевич устало.
— Сколько же прошли за день? — обернулся к нему Линник. Пустошный, вывернув голову, тоже поглядел на карту.
Седов прикинул расстояние от прошлой стоянки.
— Вёрст тринадцать-четырнадцать.
— Эх, ежели б не торосы! До двадцати небось могли бы одолевать, — вздохнул Линник. — А вчера-то тоже напали на гряду, но легко прошли!
— А я, как только «Передовая» попала в ропачьё да обмелилась, сразу понял: намучимся в этой грядке, — похвастался Пустошный.
— Ты ведь у нас лоцман, — усмехнулся Линник. — Зря, что ли, учат тебя в Соломбале? А во льдах-то да в ропаках первее тебя профессора нет, всем известно. Об этом уже и собаки не лают.
Пустошный промолчал. Отдышавшись, он принялся стягивать с ног свои валенки.
Линник не прочь был поддеть. Он любил и привык верховодить и не терпел, когда кто-либо в команде пытался опередить его в чём-то либо выказать большую осведомлённость. Насмешливый и колкий язык его не был, однако, злым. Пустошный привык к Линниковым насмешкам и, будучи по складу характера флегматичным и немного тугодумом, не мог ответить на. насмешку чем-либо подходящим. На Линника он не обижался.
— Видали днём тёмное на северо-западе? — проговорил Седов и ткнул карандашом в карту. — Это вот здесь, в море Виктории. Интересно, что там — разводья или открытая вода? — Он постучал карандашом по листу. — Не дай бог, если эта вода тянется к северу и дальше к востоку, — озабоченно продолжал Георгий Яковлевич. — Не отрезало б от нас Рудольфа этой водичкой.
Матросы встревоженно поглядели на карту.
— Поспешить бы, — сказал Линник и вновь отвернулся к примусу.
— Поспешить бы надо, — согласился Седов, — но… — Он помолчал, хмурясь. — Не могу я пока, братцы, идти быстрее. И так трудно даются эти пятнадцать вёрст.
Проклятые ноги! Но ничего, — уже бодрее проговорил он, — всё-таки мы движемся, и движемся вперёд. Мы решились выйти сейчас в это путешествие, и очень правильно сделали. Уверен, что добьёмся своего, друзья. — Седов ободряюще поглядел на спутников. — Недаром, наверное, одна старинная восточная поговорка утверждает, что путешествие — это победа над жизнью. Вы только вдумайтесь в это! — Седов откинулся на спину. — Я, например, уважаю народную мудрость. И многие из таких поговорок, присловий, пословиц помогают в жизни и вообще учат жить. В них ведь опыт народный, многовековой. Да и каждому из вас, верно, тоже запомнилось что-либо подобное, в народе ведь множество присловий гуляет — на каждый случай жизни. Ну-ка, Линник, что тебе вспомнилось первое из поговорок?
— Нет лучше дня против субботы! — не раздумывая, выпалил каюр.
Седов с Пустотным рассмеялись. Георгий Яковлевич при этом закашлялся.
— А ведь и впрямь нынче суббота, — заметил Георгий Яковлевич, отдышавшись.
— Банный день, — протянул Пустошный.
— Эх, банька! — мечтательно вымолвил Седов. — Где ты? Доберёмся вот до Рудольфа, там, надеюсь, устроим себе помывку.
Вскипела вода. Заварили чай. Закусили, напились горячей жидкости, отогревшей нутро, потом стали сушить по очереди одежду над примусом.
Седов сказал, что будет сушить последним. Достав свой дневник, толстую тетрадь, он раскрыл в том месте, где остановился, подвострил острым ножом карандаш и принялся писать:
