«…Сегодня суббота. В 9 снялись. Сегодня прошли тоже около 15 вёрст и остановились ночевать у мыса Фишера. Стали попадаться трещины и полыньи, покрытые уже толстым льдом — солончаком. Море Королевы Виктории тёмное — вероятно, там вода или большие полыньи, покрытые солончаком. Держусь ближе к берегу, по крепкому льду, но зато здесь много ропаков. В общем, сегодня дорога выпала отвратительная, много рыхлого снега и ропаков. К вечеру потянул ветер из пролива и запуржило, разыгрался шторм. Было адски холодно, а я умудрился сегодня шагать в рубашке, ибо в полушубке тяжело. Продрог снова, особенно замёрзли холка, спина, плечи. Кашляю. Тяжело очень при большом морозе дышать на ходу, приходится втягивать в грудь холодный воздух — боюсь простудить лёгкие. У меня по-прежнему болят ноги и усиливается бронхит. Ребята мои настроены хорошо, охотно идут вперёд. Собаки пока держатся все, даём им по 3/4 фунта галет. Отогреваем некоторых в палатке. Спасаемся драгоценным примусом и спальным мешком. Ужасно расходуем керосин, более двух фунтов в день».
Заиндевелая нарта скрипит, раскачивается и ныряет на снежных ухабах и меж торосов, словно чёлн в штормовых волнах. Седов, крепко держась за ремни, сидит боком на «Передовой» нарте, в которую запряжено десять собак. Мутная пелена морозного тумана — не видно вокруг ничего, кроме нарт и собак.
Девятый день пути, и третий день Георгин Яковлевич, не в силах идти из-за одышки, из-за боли в груди и ногах, едет на нарте. «Словно баба на возу», — говорит он о себе с досадой.
Линник теперь шагает впереди с компасом по направлению, которое задаёт ему Седов. Пустошный бегает от упряжки к упряжке, управляя всеми тремя. Он выглядит утомлённым, под глазами тёмные пятна.
Пустошный с Линником заметно приуныли. Очень беспокоит их здоровье начальника. Ко всему прочему, холодно стало спать по ночам. На тридцатипяти — сорокаградусных морозах промёрз спальный мешок. Простыня внутри то отпотевает, то оледеневает. После каждой остановки все трое вынуждены по два часа сидеть у примуса, отогреваться.
Проходит час-другой в молчаливой езде, в молчаливой работе. Пустошный и Линник вынуждены чаще понукать собак: плохо тянут, промерзают, особенно на остановках и на ветру.
Замерзает, сидя неподвижно, и Седов, несмотря на то что одет он в полюсный меховой костюм.
Начинает понемногу проясняться. Туман клочьями опадает вниз, цепляясь за ропаки.
В матовом свете дня показались горы. Седов приник к карте и посматривает на большой гористый остров справа.
— Вот, друзья, земля, где зимовали Нансен с Иогансеном, — вымолвил он, указав рукой направо.
Линник остановился, тяжело дыша, встали все упряжки.
— Я говорил вам про него. Это остров Джексона. — Седов всё ещё указывал вытянутой рукой на заснеженную островерхую землю. — Всю зиму и всю весну в норе, почти без движения… Питались тюленем. А его жир в сальнице служил и отоплением и освещением.
Голос Седова звучал глухо.
Подошёл Пустошный. Сильно сморщившись от. яркой белизны, он поглядел на остров Джексона.
— Ты чего засмурел? — спросил Линник, переводя дух.
— Кажись, пальцы поморозил на левой ноге, щиплет — мочи нет, будь ты нездорово!
— Э, брат, плохо дело, — зашевелился Седов. — Надо переобуться.
— В пимы разве…
— Доставай свои пимы. А ты, Линник, разотри ему пальцы, когда переобуваться станет.
Пустошный отвязал мешок с запасной обувью. Потом Линник возился, оттирая ему снегом и рукавицей пальцы на левой ноге, и впрямь побелевшие, а когда Пустошный обувал пимы, а Линник помогал ему, матросы, как показалось Седову, о чём-то перешёптывались.
— Господин начальник, — проговорил вдруг Линник не обычным своим тоном — как-то не вполне уверенно. — Что мы хотим сказать вам…
— Так, друзья, — поспешно оборвал его Седов, — переобут Пустошный? Вперёд. Вперёд, пока светло! Курс прежний, тридцать градусов. Вперёд, ребятки, вперёд!
Линник, опустив голову, прошёл к вожаку «Передовой», Пустошный отступил к «Льдинке», караван тронулся дальше.
Седов на дёргавшейся нарте схватился за ремень, нахмурился. По тону первых же слов линниковского обращения он понял, что именно хотели предложить ему матросы. Разумеется, вернуться. Пока он ещё не совсем плохо чувствует себя, пока не очень далеко ушли, пока не все ещё силы вышли…
Седов сжал челюсти, обессиленно смежил веки. «Кажется, ожидается повторение эпопеи уговаривания, подобно той, что разыгралась на переходе «Фоки» от Панкратьева к Флоре, — с глухим бешенством подумал Георгий Яковлевич. — Не хватало ещё здесь предостерегающих рапортов, дружеских писем».
