Так Рихард Ван Дамм познакомился с нами, а мы — с Рихардом.
Мы рассказали ему нашу историю, разумеется, не касаясь вопроса, откуда мы и как сюда попали. Для него мы были всего лишь старыми товарищами, уже давно плававшими вместе и добывавшими пропитание перевозкой грузов и (прозрачно намекнули) контрабандой.
Рассказали мы ему и о постигшем нас несчастье.
Совет толкового местного жителя, тем более имеющего отношение к криминалу, был нам нужен как воздух, а на мнение Рихарда в делах определенного рода можно было полагаться.
Мы пошли на некоторый риск, доверившись ему. И подталкивал к этому не только расчет на простую человеческую благодарность — мы, за свою жизнь повидавшие всякое, не имели иллюзий на этот счет и знали, что спасителей тоже иногда предают. Куда больше значило то, что мы для него остались единственной надеждой и защитой: вся небольшая воровская шайка, в которую он входил, уже была на том свете, и сделавшие это были достаточной силой в ночном мире вольного города.
И он, подумав и почесав затылок, сказал, что берется свести нас с теми, кто может нам помочь.
По мере того как мы углублялись в лабиринт подозрительных кварталов Роттердама, наш проводник старался все больше держаться в тени, как бы невзначай занимая такое положение, чтобы между ним и улицей все время оказывались мы трое.
Хотя, надо сказать, узнать Рихарда в его нынешнем облике было очень непросто. Вроде совсем мало усилий: слегка подкрашенная и чуть по-другому зачесанная бородка, прикрытые шляпой волосы с фальшивой косичкой, несколько штрихов косметики (позаимствованной из небогатых Таиськиных запасов), — а почти ничего общего с тем бедолагой, которого мы вытащили из воды несколько дней назад.
Свернув в ничем не примечательный переулок, Рихард остановился и, оглянувшись, бросил:
— Здесь.
Нас обступили мрачные каменные дома со щелями слепых окон, напоминавших бойницы, покатыми крышами, крытыми потрескавшейся замшелой черепицей, и тяжелыми дверьми на массивных петлях. Полуразвалившаяся, давно заброшенная церковь отбрасывала на все это сумрачную, какую-то нехорошую тень.
— Куда это ты нас привел, приятель? — настороженно оглядываясь, спросил Секер.
Не отвечая, Рихард легонько постучал в одну из массивных дверей. За ней не раздалось ни единого звука, и я уже решил, что таинственные друзья Рихарда куда-то исчезли. Наконец осторожный голос тихо спросил:
— Кто?
— Открывай, Николаус. Это я.
Прошло около полминуты или минута. Из-за двери сочилось почти физически ощутимое сомнение.
Наконец негромко звякнул отодвигаемый засов, и дверь слегка приоткрылась. Выглянувший из щели неприметный человек мельком глянул на Ингольфа, потом на нас с Секером, опять на Ингольфа. Затем он вновь довольно долго изучал Рихарда и, видимо, удовлетворившись осмотром, наконец произнес, почти не разжимая губ:
— Привет, Кинжальщик. Давно тебя не было видно. Говорили, что ты помер вроде вместе с прочими… А это кто с тобой? — Это было сказано уже другим тоном — сухим и подозрительным.
— Это мои друзья. Они спасли мне жизнь, а вас этим самым, между прочим, избавили от крупных неприятностей. У них к вам дело! Открывай!
Человек исчез, не задвигая засов.
Через некоторое время лязгнула снимаемая с крюка цепь, и в темном дверном проеме появился полуобнаженный загорелый здоровяк с окладистой, черной как смоль бородой и сломанным носом.
— Хвоста не привел? — осведомился хозяин.
— Обижаешь, Ян, — фыркнул Рихард.
— Ну, добро… — Здоровяк еще раз окинул нас всех взглядом. — Заходите, раз есть дело. — Он посторонился, пропуская нас, выглянул на улицу, внимательно осмотрелся и захлопнул дверь.
На столе горела толстая сальная свеча в медном позеленевшем подсвечнике. В углу поскрипывал сверчок.
Из-за закрытых ставень пробивались тусклые лучики заката, но подсознательно мне казалось, что за стенами уже глубокая ночь — настолько соответствовала этому обстановка в старом доме. Первом настоящем воровском притоне, куда занесла меня судьба.
— Стало быть, хотите достать девчонок из тюрьмы, — подытожил Ян, выслушав наш рассказ (о, разумеется, сказано было далеко не все).
Он замолчал, принявшись вертеть в руках сточенный столовый нож. Молчание тянулось как густая патока.
— Ребята, вам их не отбить, там одной стражи человек двадцать будет, — с сочувствием и даже как будто с болью в голосе произнес хозяин. — У меня самого церковные брата безвинно казнили, а подо мной тогда двадцать головорезов ходили. Ничего сделать не смог… У инквизиторов аркебузы лучше армейских — винтовые, штучной работы. Ни один доспех не спасает, говорю вам, да и у самих панцири дай Господь! Было бы времени побольше, мы бы чего-нибудь сообразили…
За это время мы узнали довольно много. Узнали, что инквизиция ныне не та, что прежде, но еще сильна, и, если бы было побольше времени и другая обстановка, Мидару с Таей можно было бы попробовать выкупить.
