Но дело это на контроле (правда, это было сказано в несколько более кратких и энергичных выражениях) у самого главного протоэкзекутора, а это такая скотина, такая скотина… Мы также узнали, что компания, к которой Рихард принадлежал и которую сейчас возглавлял Ян, — «честные воры» и контрабандисты, а их противники, пытавшиеся убить Рихарда, — мерзавцы, каких мало, не гнушающиеся убийствами и похищением девушек, которых продают мусульманским работорговцам («Ну прямо слышу нашего Тронка», — подумал я). И что их всех надо бы давно повесить, только вот среди ихних вожаков есть весьма влиятельные люди, даже один член магистрата и квартальный советник. Но все равно до них еще доберутся. Главного — что можно сделать для спасения наших женщин — мы не услышали. Затем Ян с Рихардом куда-то ушли, оставив нас на полчаса под присмотром двух угрюмого вида личностей.
— Вот такие дела, — грустно подытожил Ян, вернувшись. — Но чем смогу, тем помогу: Рихард мне вместо брата стал. Просто помогу — без денег. Но и вы тоже кое-что сделаете — вывезете отсюда Рихарда. Чем дальше, тем лучше, тут ему все равно не жить. — Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
Когда мы вернулись, уже почти ночью, на постоялый двор и за нами захлопнулась дверь в апартаменты Ингольфа (четырехугольную низкую комнату с деревянным рукомойником на стене и двумя низкими окошками), Рихард, как мне показалось, преодолев немалое внутреннее сопротивление, тихо и неуверенно начал:
— Вот что я хочу сказать… Я, конечно, не лезу в ваши дела, но я так понял, что вам нужна зачем-то побрякушка одной из девчонок, — при этих словах он старательно отводил глаза. — Если хотите, я скажу Яну, он поговорит с мастером Гротом, так тот вам ее достанет. Ведь ему положено барахло смертников… Правда, амулеты всякие обыкновенно сжигают на костре у виселицы, но он-то, старый хрен, насобачился в этом деле, ему вытащить их — раз плюнуть…
Он запнулся, увидев окаменевшее лицо Ингольфа и его глаза, в которых — готов в этом поклясться — загорелся не фигуральный, а самый настоящий огонь… И я вспомнил услышанную как-то в трактире байку, из которой следовало, что мастер Грот — роттердамский присяжный палач.
А следующий день принес нам неожиданный сюрприз.
Уже после того, как мы проснулись и, наскоро прожевав скромный завтрак, собирались отправиться на шхуну, в дверь заглянул привратник и на ломаном немецком сообщил, что к мингеру Ингольфу пришла молодая девка.
На пороге появилась совсем еще юная женщина, еще не достигшая двадцати лет, синеглазая и золотоволосая.
На ней был длинный широкий плащ с капюшоном — самая распространенная тут женская верхняя одежда, а в руке — довольно объемистый мешок. На левой руке было обручальное кольцо. Вдова.
Прежде чем заметно растаявший Ингольф успел спросить, зачем эта красавица явилась к нам, неожиданно вмешался Рихард, чье лицо мгновенно приобрело выражение крайнего удивления в смеси с неподдельным испугом.
— Как ты сюда попала, Ильдико? Как Эдвард отпустил тебя одну? Или случилось что?
Ильдико? Я вспомнил, что Рихард как-то вскользь упоминал о своей сводной сестре, носившей такое странное имя. Кажется, он говорил, что она замужем за небогатым торговцем где-то в соседнем Утрехте.
— Прирезали его, Эдварда твоего! — горько и зло рассмеялась гостья. — Кому-то хвост прищемил или, может, страже кого заложил. — И добавила с чувством: — Вот уж о ком жалеть не буду, перед Богом клянусь, пусть даже в аду гореть мне за такие слова! Хорошего же ты мне мужа нашел, братик! — с горьким сарказмом продолжила девушка. — Тоже говорил: купец, купец! Неужели не знал, кто твой дружок?.. Свинья грязная, что он со мной делал! — выкрикнула она, совершенно не обращая внимания на посторонних. — Мавр бы постыдился! Он и не мог ничего, за два года ребенка сделать не сумел. Я со стыда руки на себя наложить, случалось, хотела. Думала, лучше бы мать меня в куртизанский монастырь отдала! Хоть жила бы в роскоши, а эта скотина каждый медяк экономила, каждую тряпку нужно было выпрашивать! Досыта, случалось, не ела!
— Ильдико, что ты несешь! — взвился Рихард, бросив в нашу сторону панический взгляд.
Я понял, о чем речь.
Хотя проституция, как таковая, практически вымерла (вместе с большинством проституток), а уцелевших продажных женщин ждало суровое наказание, тем не менее человеческая природа осталась прежней. А где спрос, будет и предложение — первый закон торговли, прекрасно известный мне из личного опыта.
Короли, знать и просто достаточно богатые люди выращивали себе женщин для удовольствия в специальных закрытых питомниках (по-другому их не назовешь), где особо отобранных девочек содержали с детства и целомудрие их неусыпно оберегали. Учреждения эти в основном находились при монастырях.
Тем временем Ильдико, согревшись и наскоро подкрепившись ломтем хлеба с жареной свининой, которые запила чаркой подогретого вина, принялась изливать свое горе. На нас она не обращала внимания: возможно, полагала, что друзья брата — не те, кого можно стесняться.
