Мужчины останавливались у их столика, спрашивали имя прекрасной незнакомки, и каждому Сэрие предлагала угадать. Глядя на розы в ее прическе, они наивно отвечали, что ее зовут Роза, Розочка, Розия, Розиала, и все были осмеяны легкомысленной красавицей, но утешены тем, что теперь ее истинное имя было им известно. Эрмера потешалась вместе с ней и с удовольствием всем рассказывала, что это — дочь ее старшей сестры, и что сама сестра живет в деревне, откуда госпожа Эрмера родом, а девочку отправили в Хрустальную, чтобы вывести в общество; и общество было на полном серьезе готово закидать эту безымянную сестру благодарностями.
— Знаешь, как бы я назвала тебя? — спросила Эрмера, когда кофе был почти испит, а в воздухе повис сладкий полог наступающего вечера.
— Как же тетушка?
— Иерихонская Роза!
— Что это, тетушка?
— Это растение из пустыни, я видела такое, когда путешествовала. Оно похоже на комок сухой травы, мерзкий и гадкий с виду. Но если опустить его корешками в воду, то через несколько часов оно зацветет, зазеленеет, распустится, короче, оживет, и из уродливого перекати-поля станет прекрасным цветком!
— Тогда я понимаю, почему вы бы назвали меня так, тетушка.
— В самом деле?
— О! Но настоящая Роза здесь вы, моя милая покровительница. Нужно пробраться через шипы, чтобы увидеть прекрасное…
Эрмера обиделась бы на эту лесть, если бы не видела, что девочка совершенно искренна в своих словах.
Вечер настал мягко, незаметно, и голубое высокое небо зарозовело; Эрмера отвела Сэрие домой, где служанки переодели ее в настоящее бальное платье, усыпанное бриллиантами, как и полагается племяннице Алмазной КнягинИ, но Эрмера, взглянув на это, маникюрными ножницами срезала все камни — они были красавице ни к чему. Луна, видя, что ей нет смысла тягаться с красотой Сэрие, не стала являть свой белый лик на ночном небе, и ни одна звезда не мерцала на небесном куполе в эту ночь. Сэрие была сама не своя от переживаний, тысячу раз поправляла платье, сто тысяч раз поправляла прическу, и все спрашивала и спрашивала у Эрмеры, как ей вести себя перед графом, как ей с ним говорить, как разговаривать с гостями, а Эрмера умоляла ее не волноваться, быть собой, не волноваться, улыбаться, не волноваться, держать выше подбородок, не волноваться…
— Пять раз «не волноваться», тетушка!
— Потому что волнением ты все испортишь! У тебя от природы королевские манеры, Сэрие.
— Но как же так, тетушка! Еще вчера я крала, чтобы не умереть с голоду, а сегодня, в тафте и парче, я буду танцевать на балу господина Эстели!
— Глупая ты девочка…
— А вы — добрая тетушка…
Когда они прибыли в дом графа Эстели, вся Хрустальная уже знала о Сэрие и желала на нее посмотреть. Эстели принял невесту и ее племянницу как родных, представил обществу, поцеловал в щеки, и Сэрие оказалась полностью захвачена красотою бала и танцевала до тех пор, пока совсем не выбилась из сил, но и тогда юноши не давали ей продыху; весь город желал с ней оттанцевать! Весь город уже, заочно, любил и обожал Сэрие, знал ее имя, хотел видеть ее за обеденным столом в своем доме и, бедняжка, она даже не успевала отвечать на приглашения, предложения, просьбы…
— Ах, тетушка! Я совсем без сил, — пожаловалась она, упав на диван рядом с Эрмерой, которую за весь вечер пригласили на танец всего пару раз: Эстели и деловые партнеры.
— Что ж! Балы — не отдых. Вот, возьми бутербродик.
— Как же странно, тетушка, — потянула Сэрие, вертя между пальцев крошечный кусочек хлеба, — вроде бы на балу у графа, вроде бы крыша в золоте и ковер на полу, но закуски такие дешевые, ковер такой выцветший, и там, в уголках зала, там осыпалась штукатурка, и я, кажется, даже видела какое-то проросшее внутрь растение…
— Что сказать! Финансовые дела Эстели не в лучшем состоянии.
— Как же так, он же граф…
— А я — простолюдинка! А однако же, погляди, алмазы на моей груди стоят больше, чем весь этот дом!
— Но почему вы женитесь, тетушка?
— Как, почему? Потому что мы любим друг друга!
Этот ответ пришелся Сэрие по душе, и она заулыбалась, зарумянилась, захихикала, и снова спросила, когда же увидит свою дорогую тетушку в свадебном уборе. Эрмера кивнула этому вопросу и собственным мыслям, и сказала себе: а ведь действительно! А ведь самое время заняться подбором ткани, цветов, декораций…
— Люди просто в восторге от малышки Сэрие! — воскликнул Эстели, подходя к ним. — Всего за какой-то день ты стала всеобщей любимицей, а это уже о чем-то говорит.
— Ах, ну что вы, граф, вы мне льстите, не так уж я и…
— Ну, кокетничаешь ты точно как настоящая светская дама! — засмеялся добродушно Эстели. — Неужто женщины и правда впитывают талант к кокетству с молоком матери?
— О нет, дело в атмосфере! Здесь и воздух такой, знаете, возвышенный и эстетичный, и я, вдыхая его, кажется, становлюсь чуточку больше дворянкой… Может потому, что особняк старинный?
— О, да, особняк! Да будет тебе известно, крошка Сэрие, что моя семья живет в Хрустальной еще с самых-пресамых незапамятных времен, еще когда птицы были размером со слонов…
