Феликс умел и ненавидеть, и уважать достойного противника. К тому же они были практически ровесниками, детство и юность провели в Царстве Польском, и в революцию пошли приблизительно в одни годы, и в тюрьме сиживали, и приговоры суровые получали и места ссылки, а потом и эмиграции обживали одни и те же. Та же Вологда, тот же Базель… И не попади Борис, тогда ещё социал-демократ, в Вологде под влияние небезызвестной Екатерины Брешко-Брешковской, трудно сказать, как сложилась бы его судьба. А «бабушка русской революции», как её называл Керенский, с удивительной лёгкостью распоряжалась молодыми жизнями. В результате он принял Февраль, но стал ярым врагом Октября и большевиков, которые, между прочим, вот только что именем его младшего товарища, эсера-террориста Ивана Каляева, улицу в Москве назвали…
Безусловно, операция готовилась тщательно, в ней приняло участие много людей – и чекистов, и прежних сторонников Савинкова. И всё-таки Феликс не мог удержаться от вопроса, как же такой чуткий и опытный конспиратор смог-таки довериться и попасться.
– Всё просто, – пожал плечами арестованный. – Если бы я даже наверное знал, что меня ожидает, я бы все равно поехал. Не мог не поехать. Не простил бы себе, если б не поехал… Не мог уже дольше жить за границей. Не мог, потому что днем и ночью тосковал по России. Не мог, потому что в глубине души изверился не только в возможности, но и в правоте борьбы… А жить без смысла я как-то не привык.
Он говорил это будто самому себе, направив взор куда-то в стену, затем вздохнул и взглянул на Дзержинского, чтобы понять, есть ли смысл продолжать. И, убедившись, снова стал говорить, неторопливо и взвешенно, подчеркивая каждую фразу.
– Всю жизнь я работал только для народа и во имя его. Это не высокие слова… Я имею право прибавить, что никогда и ни при каких обстоятельствах не защищал интересов буржуазии и не преследовал личных целей. Я любил Россию, был глубоко предан русскому трудовому народу… Да, конечно, мог ошибаться, но действовал всегда по совести и крайнему разумению. Был революционером и демократом, таким и остался. Поэтому и хотел сам убедиться: если организация действительно существует, причем черпая силы от крестьян и рабочих, то я должен был прийти ей на помощь. Просто потому, что я русский…
Допрашивавшие Савинкова ранее начальник контр-разведовательного отдела Артузов и Вацлав Менжинский, пожалуй, не ошиблись – с ним можно и нужно работать. Он не трус, не демагог и не пустозвон. Ему стоит поверить. Конечно, нужно время, нужен большой открытый показательный судебный процесс, и приговор нужен тоже показательный. Но не высшая мера. Он слишком ценен. Ценен именно живым, таким же активным, каким его знают во всей Европе. Надо дать ему возможность посмотреть на сегодняшнюю страну, почитать газеты, книги, даже документы, поговорить, поспорить. Надо дать ему понять, что ещё есть шанс повернуть свою судьбу. Он – человек амбициозный, человек дела и не может не воспользоваться этим.
Процесс состоялся. Шёл два дня. Председательствовал бывший заместитель Артузова Василий Ульрих. От ОГПУ в зале заседаний Военной коллегии Верховного суда неприметно присутствовал Менжинский. Савинков прямо на глазах иностранной прессы признал свою вину и подробно ответил на все вопросы, особо подчеркнув, что теперь понял: «Коммунисты – не захватчики власти, они – власть, признанная русским народом. Русский народ поддержал их в гражданской войне, – поддержал их в борьбе против нас».
Определение суда было, как и ожидалось, суровым – «по совокупности – расстрелять с конфискацией всего имущества».
Но следом Ульрих произнес самое главное: «Принимая, однако, во внимание, что Савинков признал на суде всю свою политическую деятельность с момента октябрьского переворота ошибкой и заблуждением, приведшим его к ряду преступных и изменнических действий против трудовых масс СССР, принимая далее во внимание проявленное Савинковым полное отречение и от целей, и от методов контрреволюционного и антисоветского движения, его разоблачения интервенционистов и вдохновителей террористических актов против деятелей Советской власти и признание им полного краха всех попыток свержения Советской власти, принимая далее во внимание заявление Савинкова о его готовности загладить свои преступления перед трудящимися массами искренней и честной работой на службе трудовым массам СССР, Верховный Суд постановил ходатайствовать перед президиумом Центрального Исполнительного Комитета СССР о смягчении настоящего приговора».
Дзержинский сразу убеждал Политбюро в необходимости возможно минимального срока наказания, подтверждая искренность раскаяния подсудимого, его горячее желание искупить вину и служить Советской родине, а также исключительную пользу, которую из этого можно извлечь. Феликс заявлял даже, что готов наряду с сотрудничеством в ОГПУ взять Савинкова на работу к себе и в ВСНХ.
