Дзержинский на протяжении всего пленума внимательно слушал каждого и действительно не выпускал из рук карандаш, страницы блокнота постоянно испещрялись его быстрыми заметками. По характеру речей он уже почувствовал, что его поняли, в него поверили и работать в принципе есть с кем. Заключил Феликс тем, с чего начал:
– Я сейчас должен учиться делу, и должен учиться этому у вас. Если я научусь, то этим я оправдаю то доверие, которое выразило мне правительство. Но это возможно лишь в том случае, если вы поможете приобрести мне те знания, без которых стоять во главе такого большого комиссариата невозможно. Я надеюсь, что руководимые одной общей мыслью – восстановить нашу государственную промышленность и желанием составить на этой почве дружную семью товарищей, которым дано столь ответственное дело, мы с задачей нашей справимся.
На заседаниях Дзержинский подмечал все дельные речи, чутко присматривался к людям, с некоторыми тут же встречался в перерывах и по окончании, советовался, уточнял детали, выверял планы.
Да, ему все же пришлось создать комиссию и выявлять злостных прогульщиков и нарочито опаздывающих на работу, даже распорядился учитывать все общие и индивидуальные перерывы, сидение без работы, хождение на завтраки, обеды, в местком, в ячейку… Однако старых истинных профессионалов, которые болеют за свое дело, он не только не трогал, но с самого начала защищал и даже поднимал по должностям. После того как ещё в НКПС он отыскал покинувшего Москву одного из руководителей императорских железных дорог и сделал своим замом, такое поведение Дзержинского уже никого не удивляло. Хотя кое-кто в ЦК и бурчал себе под нос, что товарищ Дзержинский при всей своей верности революции, при всей своей страстности не совсем понимает политику партии. Но только под нос, поскольку этого «непонимающего» во многом поддерживал набирающий силу Сталин. Да и результаты говорили сами за себя.
Письмо Ф. Э. Дзержинского И. В. Сталину о своей болезни и работе в ВСНХ (первая и последняя страницы). 10 августа 1925 г.
[РГАСПИ]
Дзержинский безжалостно избавляется от бездельников, лентяев и саботажников, зарабатывает себе новых врагов, но при этом самые серьёзные посты доверяет и беспартийным, мало того, даже бывшим меньшевикам. На упреки ретивых соратников отвечает просто: «Говорят, что, мол, в ВСНХ – меньшевистское засилье. Пожелаю, чтобы и в других наркоматах было такое же засилье. Это засилье превосходных работников. Они работают не за страх, а за совесть». Так же, как он сам.
– Я знаю факты, когда тот или другой председатель треста, работающий в провинции, защищает общегосударственные интересы. Не считаясь с географическим нахождением данной фабрики, действуя на пользу не только данной местности, но имея в виду и общегосударственные интересы, – очень часто такие хозяйственники проходят довольно тяжелую и мученическую дорогу, им очень часто выражают недоверие, стараясь мелочными обвинениями их выжить.
Он говорил это открыто, на съезде. По сути, предлагая свою личную защиту. И это тоже было важно.
Иногда приходилось немного хитрить. Как с запиской в Политбюро о сосланном историке Рожкове: «По собранным сведениям, Рожкова не следует пускать в Ленинград. Но не следует держать и в Пскове, где он может пользоваться большим научным авторитетом. Было бы более целесообразно поселиться ему в Москве, где аппарат наш мог бы за ним наблюдать». Ранее против него резко и настойчиво выступал Ленин, с которым они не сошлись во взглядах на съезде ещё в 1906 году, а затем полемизировали в 1919-м по вопросу «военного коммунизма». Но теперь обращение Дзержинского сыграло роль, и Рожков начал читать лекции в Академии коммунистического воспитания, в Институте красной профессуры, в МГУ, а затем и вовсе возглавил Государственный исторический музей.
Дзержинский снова работает почти круглыми сутками. Проводит совещания, готовит документы, налаживает постоянный контакт с руководителями синдикатов, трестов и предприятий по всей стране, с красными директорами, уточняет информацию с мест, выстраивает перспективы, отстаивает свою точку зрения по поводу повышения производительности труда и заработной платы, тщательности планирования, воспитания сознательности и творческого подхода у каждого труженика, отчаянно спорит с председателем Президиума ВЦСПС Томским, с Каменевым, с Рыковым и даже со своим замом Пятаковым, резко выступает как против умаления, так и против преувеличения достигнутого, против «губительной маниловщины».
Сетует, что приходится «пускаться в несвойственное мне дело писать статьи и вести печатную полемику»: «Необходимо запретить писать в наших газетах небылицы о наших успехах, необходимо запретить заниматься учеными и волокитными опровержениями того, что ясно каждому, а именно что мы мало производим, а много потребляем».
